Техника лечения 3 страница

Юнг К. О становлении личности 389

гого выбора, кроме выражения себя через отдельного индивида. Иначе оно охватит группу и затем естественным образом приведет к катаст­рофе — и лишь по той простой причине, что действует только бессозна­тельно, не ассимилируется сознанием и подчиняется всем другим, уже имеющимся условиям жизни.

Только тот, кто сознательно может сказать «да» силе предстающего перед ним внутреннего предназначения, становится личностью; тот же, кто ему уступает, становится добычей слепого потока событий и уничтожается. В том и состоит величие и искупительный подвиг всякой настоящей лич­ности, что она добровольно приносит себя в жертву своему предназначению и осознанно переводит в свою индивидуальную действительность то, что могло бы привести только к погибели, продолжая жить бессознательною жизнью в группе.

Один из блистательнейших примеров жизни и смысла личности, ко­торый нам сохранила история,— жизнь Христа. Антипод римской мании величия, которая была свойственна не только Цезарю, но и каждому рим­лянину — «civis Romanus sum»¹,— возник в христианстве, которое, заме­тим между прочим, было единственной религией, действительно подвергав­шейся преследованиям со стороны римлян. Противоречие обнаруживало себя везде, где бы ни сталкивались друг с другом культ цезарей и христи­анство. Однако, как мы знаем по свидетельствам Евангелий о душевном становлении личности Христа, это противоречие играло решающую роль также в душе основоположника христианской религии. История с иску­шением отчетливо показывает нам, с какой психической силой столкнул­ся Христос: это была дьявольская сила той современной ему психологии, которая в пустыне вводила его в серьезное искушение. Этим дьяволом было объективно-психическое, которое держало под своими чарами все на­роды римской империи; потому-то он и обещал Иисусу все царствие зем­ное, как бы намереваясь сделать его Цезарем. Следуя внутреннему голосу, своему предназначению и призванию, Иисус добровольно подверг себя при­падку имперского безумия, которое владело всеми — и победителями, и побежденными. Тем самым он познал природу объективно-психического, повергшего весь мир в страдание и вызвавшего страстное желание избав­ления, которое нашло выражение и у языческих писателей. Он не подав­лял этот душевный припадок, которому подвергся сознательно, но и ему не дал себя подавить, а ассимилировал его. И так повелевающий миром Це­зарь трансформировался в духовное царство, a imperium Romanum² — в универсальное и неземное царствие божье. Там, где весь еврейский народ ожидал в качестве мессии столь же имперского, сколь и политически все­сильного героя, Христос выполнил мессианское предназначение не столько

«Я — гражданин Рима» (горделивое восклицание) (лат.). '' Римская империя (лат.).

390 Тема 14. Развитие личности

для своей нации, сколько для романского мира, и указал человечеству на древнюю истину: там, где господствует сила, нет любви, а там, где господ­ствует любовь, сила не имеет значения. Религия любви была точной пси­хологической контрмерой против римского шабаша силы.

По-видимому, пример христианства лучше всего иллюстрирует мои предшествующие абстрактные доводы. Мнимо уникальная жизнь Хрис­та стала священным символом потому, что она является психологичес­ким прототипом единственного вида осмысленной жизни, а именно той жизни, которая устремлена к индивидуальному, т.е. абсолютному и безус­ловному осуществлению свойственного ей закона. В этом смысле вместе с Тер-Туллианом можно воскликнуть: «Anima naturaliter Christiana»¹.

Оббжение Иисуса, так же как Будды, не удивляет, но убедительно свидетельствует о том чрезвычайном почтении, с которым человечество относится к этим героям, а тем самым к идеалу становления личности. Если сегодня и кажется, будто слепое и разрушительное преобладание бессмысленных коллективных сил вытеснило идеал личности на задний план, то это лишь преходящее неповиновение превосходящей силе исто­рии. Бели однажды — благодаря революционным, неисторическим, а по­тому и некультурным наклонностям новейшей генерации — традиция оказалась сильно подорванной, то герои все равно ищутся и находятся. Даже большевизм, радикализм которого не оставляет желать лучшего, забальзамировал Ленина, а из Карла Маркса сделал спасителя. Идеал лич­ности — неискоренимая потребность человеческой души, которая защи­щает его с тем большим фанатизмом, чем более он неуклюж. Даже культ цезарей был превратно понятым культом личности, а современный про­тестантизм, критическая теология которого все больше и больше ведет к упразднению божественности Христа, нашел свое последнее прибежище в личности Христа.

Да, великие и таинственные дела творятся вокруг того, что называют «личностью». Все, что можно об этом сказать, всегда на удивление неудов­летворительно и неадекватно и всегда чревато тем, что дискуссия заглохнет в сколь чрезмерной, столь и пустой болтовне. Даже понятие «личность» в обычном словоупотреблении столь расплывчатое и с таким трудом подда­ющееся определению слово, что едва ли найдутся двое, которые вкладыва­ют в него один и тот же смысл. Когда я здесь предлагаю определенный подход, то не воображаю, будто тем самым сказал последнее слово. Я хо­тел бы все то, что здесь сказано, рассматривать только как попытку прибли­зиться к проблеме личности, не притязая на ее решение. Собственно, я охот­нее толковал бы свою попытку как описание психологической проблемы личности. Обычные психологические приемчики и припарки дают здесь небольшую осечку, точно так же как и в проблеме гениальности и творче-

«Душа по природе христианка» (лат.).

Юнг К. О становлении личности 391

ства. Апелляция к семейной наследственности или среде и вовсе не удает­ся: столь любимый сегодня романтизм детства теряется, мягко говоря, в чем-то ему несвойственном; попытка искать объяснение в нужде — «нет денег, болел» и т.д. — увязла в чем-то внешнем. Всюду привходит нечто иррациональное и нерационализируемое — какие-нибудь deus ex machina¹ или asylum ignorantiae², эта пресловутая кличка бога. Кажется, проблема здесь посягает на сверхчеловеческую область, которой уже давным-давно было присвоено какое-либо божественное имя. Очевидно, мне следовало бы упомянуть о голосе глубин, о предназначении и обозначить его как все­сильное объективно-психическое, чтобы охарактеризовать его в соответ­ствии с его действием в становящейся личности, а иногда как субъектив­ное проявление. Мефистофель персонифицирован в «Фаусте» не только потому, что драматически или сценически это выгоднее, чем если бы Фа­уст сам себя поучал или изображал на стене своего собственного беса. Пер­вые слова «Посвящения»: «Вы снова близко, реющие тени»³ — не просто эстетический эффект. Это как бы конкретизация дьявола, признание объек­тивности психического опыта; едва слышная исповедь в том, что это все-таки именно так и было, само по себе, а не по субъективному желанию, опа­сению или благоусмотрению. Конечно, только глупец, вероятно, может здесь подумать о привидениях, однако, сдается, некое подобие первобытного глуп­ца всегда ждет своего часа под поверхностью разумного будничного со­знания. <...>

Как великая личность оказывает социально разрешающее, избавля­ющее, преобразующее и целительное действие, так и рождение собствен­ной личности обладает целительным воздействием на индивида, словно поток, затерявшийся в заросших илом притоках, вдруг снова нашел свое русло или убран прочь камень, лежавший на пускающем ростки семени, которое может теперь пуститься в рост.

Голос глубин — это голос более полной жизни, более полного и объем­ного сознания. Поэтому в мифологическом смысле рождение героя или символическое возрождение совпадают с восходом солнца: ведь станов­ление личности равнозначно приращению сознания. По этой причине боль­шинство подобных героев обладают солнечными атрибутами, а момент рож­дения их великой личности называется просветлением.

Боязнь, которую ощущает большинство обычных людей перед го­лосом глубин, не столь уж детская, как можно подумать. Содержания, предстающие перед ограниченным сознанием, как показывает класси­ческий пример жизни Христа или столь же характерное переживание Мары в легенде о Будде, отнюдь не безвредны, но, как правило, несут с

¹ Бог из машины (лат.).

² Прибежище неведения (лат.).

³ Пер. В.В.Набокова. (Примечание редактора источника.)

392 Тема 14, Развитие личности

собой опасность, которая специфична для затронутого ими индивида. То, что доносит до нас голос глубин, есть, как правило, нечто недоброе, даже злое. Так и должно быть — прежде всего потому, что обыкновенно че­ловек в отношении своих добродетелей не так бессознателен, как в от­ношении своих пророков, а кроме того, потому что от добра он страдает меньше, чем от зла. Внутренний голос доносит до сознания (о чем я уже говорил) то, чем страдает целое, т.е. народ (к которому принадлежит каждый) или человечество, частью которого мы являемся. Однако он представляет это зло в индивидуальной форме, так что поначалу даже можно подумать, будто это зло лишь индивидуальное свойство характе­ра. Внутренний голос доносит зло с такой соблазнительной убедитель­ностью для того, чтобы люди поддались ему. Если ему хоть немного не поддаются, то это воображаемое зло оставляет нас равнодушными, и тог­да невозможно ни обновление, ни исцеление. (Я называю зло внутрен­него голоса «мнимым», что звучит слишком оптимистично.) Если Я полностью уступает внутреннему голосу, то его содержания действуют так, как если бы они были дьяволом, т.е. следует катастрофа. Если же Я уступает лишь отчасти и может спастись от полной поглощенности путем утверждения самости, то оно может ассимилировать внутренний голос, и тогда окажется, что зло было лишь злой видимостью, а в дей­ствительности — носителем блага и просветления. «Люциферическим» в самом исконном и недвусмысленном значении этого слова является внутренний голос, и потому он ставит человека перед радикальными моральными решениями, без которых он никогда не придет к осознан­ности и не сможет стать личностью. Часто в голосе глубин бывают па­радоксально смешаны самое низкое и самое высокое, самое лучшее и самое гнусное, самое истинное и самое ложное. Такое смешение внезап­но распахивает бездну смятения, обмана и отчаяния. <...>

Проблематика внутреннего голоса полна скрытых ловушек и кап­канов. Это очень опасная и скользкая область, столь же опасная и шат­кая, как и сама жизнь, если она отказывается от помочей. Кто, однако, не может поставить свою жизнь на кон, тот и не выиграет ее. Рождение и жизнь героя всегда под угрозой. Змеи Геры, угрожающие младенцу Ге­раклу; питон, который намеревается погубить Аполлона, бога света, при рождении; вифлеемское истребление младенцев — типичные примеры. Становление личности — это риск; и трагично, что именно демон внут­реннего голоса означает одновременно и величайшую опасность, и необ­ходимую помощь. Это трагично, но логично. Это естественно.

Можно ли поэтому ставить в вину человечеству, всем благонамерен­ным пастухам стада и заботливым отцам детских стай, когда они возво­дят защитные стены, сооружают действенные образцы и указывают торные пути, которые на самом деле извиваются вокруг пропастей?

Юнг К. О становлении личности 393

В конечном итоге героем, вожаком и спасителем является как раз тот, кто открывает новый путь к большей безопасности. Ведь все могло бы остаться по-старому, если бы этот новый путь не стал настоятельной необ­ходимостью и не был открыт; человечество не нашло бы новый путь, если бы не претерпело всех казней египетских. Неоткрытый путь в нас — нечто психически живое, что классическая китайская философия называет «дао», уподобляя водному потоку, который неумолимо движется к своей цели. Быть в дао означает совершенство, целостность, исполненное предназначе­ние, начало и цель, а также полное осуществление смысла земного бытия, от рождения присущего вещам. Личность — это дао.

Э. Фромм [ЦЕЛЬ ПСИХОАНАЛИЗА]¹

Дата добавления: 2015-06-04