Студопедия

КАТЕГОРИИ:


Архитектура-(3434)Астрономия-(809)Биология-(7483)Биотехнологии-(1457)Военное дело-(14632)Высокие технологии-(1363)География-(913)Геология-(1438)Государство-(451)Демография-(1065)Дом-(47672)Журналистика и СМИ-(912)Изобретательство-(14524)Иностранные языки-(4268)Информатика-(17799)Искусство-(1338)История-(13644)Компьютеры-(11121)Косметика-(55)Кулинария-(373)Культура-(8427)Лингвистика-(374)Литература-(1642)Маркетинг-(23702)Математика-(16968)Машиностроение-(1700)Медицина-(12668)Менеджмент-(24684)Механика-(15423)Науковедение-(506)Образование-(11852)Охрана труда-(3308)Педагогика-(5571)Полиграфия-(1312)Политика-(7869)Право-(5454)Приборостроение-(1369)Программирование-(2801)Производство-(97182)Промышленность-(8706)Психология-(18388)Религия-(3217)Связь-(10668)Сельское хозяйство-(299)Социология-(6455)Спорт-(42831)Строительство-(4793)Торговля-(5050)Транспорт-(2929)Туризм-(1568)Физика-(3942)Философия-(17015)Финансы-(26596)Химия-(22929)Экология-(12095)Экономика-(9961)Электроника-(8441)Электротехника-(4623)Энергетика-(12629)Юриспруденция-(1492)Ядерная техника-(1748)

GUCCI FOR MEN 5 страница





Помощь в написании учебных работ
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь

над которым поднимался лес неправдоподобно высоких зонтиков, похожих

скорее на маленькие деревья, чем на большие сорняки. Татарский

несколько раз постучал в калитку, и Гиреев появился на веранде. На нем

были обвисшие на коленях штаны неопределенного цвета и майка с большой

буквой "А" в центре радужного круга.

- Заходи, - сказал он. - Калитка открыта.

Гиреев пил, причем не первый день, и пропивал достаточно большую

сумму денег, которая подходила к концу. Такой дедуктивный вывод можно

было сделать на основании того, что у самой стены помещались пустые

бутылки от виски и коньяка дорогих сортов, а те, что стояли поближе к

центру комнаты, были уже от каких-то пристанционных водок осетинского

разлива с романтическими и страстными именами. За время, которое

прошло с последнего визита Татарского, кухня почти не изменилась,

только стала еще грязнее, а на стенах появились изображения

страшноватых тибетских божков. Было еще одно новшество - в углу

светился маленький телевизор.

Сев за стол, Татарский заметил, что телевизор стоит вверх ногами.

На его экране прокручивалась анимационная заставка - вокруг глаза с

длинными ресницами, на которых дрожала черная тушь, летала муха.

Выскочило название передачи - "Завтречко", и в этот же момент муха

села на зрачок, прилипла, и ресницы начали заворачиваться на нее, как

жгутики росянки. Появился телеведущий, одетый в форму майора конвойных

войск, - Татарский догадался, что это оскорбленная реакция копирайтера

с седьмого этажа на недавнее заявление копирайтера с восьмого этажа,

что телевидение в России является силовой структурой. Из-за того, что

ведущий был перевернут, он очень походил на летучую мышь, свисавшую с

невидимой жердочки. Татарский не особо удивился, узнав в нем

Азадовского. Тот был выкрашен под жгучего брюнета с узким шнурком усов

под носом. Придурковато улыбаясь, он заговорил:

- Скоро, скоро со стапелей в городе Мурманске сойдет

ракетно-ядерный крейсер "Идиот", заложенный по случаю



стопятидесятилетия со дня рождения Федора Михайловича Достоевского. В

настоящий момент неизвестно, удастся ли правительству вернуть деньги,

полученные в залог судна, поэтому все громче раздаются голоса,

предлагающие заложить другой крейсер такого типа, "Богоносец

Потемкин", который так огромен, что моряки называют его плавучей

деревней. В настоящий момент "Богоносец Потемкин" движется по

Северному Ледовитому океану к порту приписки. Книжные новинки! -

Азадовский вытащил откуда-то книгу, на обложке которой мелькнула

сакраментальная комбинация гранатомета, бензопилы и голой женщины. -

Добро должно быть с кулаками. Мы знали это давно, но все же чего-то не

хватало! И вот книга, которую вы ждали столько лет, - добро с кулаками

и большим хуем! Похождения Святослава Лютого. Экономические новости:

сегодня в Государственной Думе объявлен новый состав минимальной

годовой потребительской корзины. В нее вошли двадцать кило макаронных

изделий, центнер картошки, шесть килограмм свинины, пальто, пара

обуви, шапка-ушанка и телевизор "Сони Блэк Тринитрон". Из Персии

пишут...

Гиреев выключил звук.

- Ты чего, телевизор пришел смотреть? - спросил он.

- Да нет. Просто странно - чего это он перевернут?

- Долгая тема.

- Что, как с огурцами? Нельзя без посвящения?

- Почему, - пожал плечами Гиреев. - Это открытые сведения. Но они

относятся к практике истинной дхармы, поэтому, если ты просишь, чтобы

тебе про это рассказали, ты тем самым берешь на себя кармическое

обязательство эту практику делать. А ты ведь не будешь, я думаю.

- Может, и буду. Ты расскажи.

Гиреев вздохнул и посмотрел на покачивающиеся за окном зонтики.

- Есть три буддийских способа смотреть телевизор. В сущности, это

один и тот же способ, но на разных стадиях тренировки он выглядит

по-разному. Сначала ты смотришь телевизор с выключенным звуком.

Примерно полчаса в день, свои любимые передачи. Когда возникает мысль,

что по телевизору говорят что-то важное и интересное, ты осознаешь ее

в момент появления и тем самым нейтрализуешь. Сперва ты будешь

срываться и включать звук, но постепенно привыкнешь. Главное, чтобы не

возникало чувства вины, когда не можешь удержаться. Сначала так со

всеми бывает, даже с ламами. Потом ты начинаешь смотреть телевизор с

включенным звуком, но отключенным изображением. И наконец, начинаешь

смотреть выключенный телевизор. Это, собственно, главная техника, а

первые две - подготовительные. Смотришь все программы новостей, но

телевизор не включаешь. Очень важно, чтобы при этом была прямая спина,

а руки лучше всего складывать на животе - правая ладонь снизу, левая

сверху. Это для мужчин, а для женщин наоборот. И ни на секунду не

отвлекаться. Если так смотреть телевизор десять лет подряд хотя бы по

часу в день, можно понять природу телевидения. Да и всего остального

тоже.

- А чего ты его тогда переворачиваешь?

- Это четвертый буддийский способ. Он используется в случае

необходимости все же посмотреть телевизор. Например, если ты курс

доллара хочешь узнать, но не знаешь, когда именно его объявят и каким

образом - вслух скажут или таблички у обменных пунктов будут

показывать.

- А зачем переворачивать-то?

- Опять долго объяснять.

- Попробуй.

Гиреев потер лоб ладонью и снова вздохнул. Похоже, он подыскивал

слова.

- Ты когда-нибудь думал, откуда у дикторов во взгляде такая тяжелая

сверлящая ненависть? - спросил он наконец.

- Брось, - сказал Татарский. - Они вообще в камеру не смотрят, это

только так кажется. Прямо под объективом стоит специальный монитор, по

которому идет зачитываемый текст и интонационно-мимические

спецсимволы. Всего их, по-моему, бывает шесть, дай-ка вспомнить...

Ирония, грусть, сомнение, импровизация, гнев и шутка. Так что никакой

ненависти никто не излучает - ни своей, ни даже служебной. Уж это я

точно знаю.

- А я и не говорю, что они что-то излучают. Просто, когда они

читают свой текст, им прямо в глаза смотрит несколько миллионов

человек, как правило очень злых и недовольных жизнью. Ты только

вдумайся, какой возникает кумулятивный эффект, когда столько обманутых

сознаний встречается в одну секунду в одной и той же точке. Ты знаешь,

что такое резонанс?

- Примерно.

- Ну вот. Если батальон солдат пойдет по мосту в ногу, то мост

может разрушиться. Такие случаи бывали, поэтому, когда колонна идет по

мосту, им дают команду идти не в ногу. А когда столько людей смотрит в

эту коробку и видит одно и то же, представляешь, какой резонанс

возникает в ноосфере?

- Где? - спросил Татарский, но в этот момент у него в кармане

зазвонил мобильный телефон, и он поднял ладонь, останавливая разговор.

В трубке громко играла музыка и слышались невнятные голоса.

- Ваван! - прорвался сквозь музыку голос Морковина. - Ты где? Ты

живой?

- Живой, - ответил Татарский. - Я в Расторгуеве.

- Слушай, - жизнерадостно продолжал Морковин, - мудаков этих

отпиздили, сейчас, наверно, в тюрьму отправим, дадим лет по десять.

Азадовский после допроса так смеялся, так смеялся! Он сказал, что ты

ему весь стресс снял. В следующий раз орден получишь вместе с

Ростроповичем. За тобой тачку прислать?

"Не, не уволят, - подумал Татарский, чувствуя, как приятное тепло

распространяется по телу от сердца. - Точно не уволят. И не грохнут".

- Спасибо, - сказал он. - Я домой поеду. Нервы никуда.

- Да? Могу понять, - согласился Морковин. - Езжай, лечись. А я

пойду - тут труба вовсю зовет. Только завтра не опаздывай - у нас

очень важное мероприятие. Едем в Останкино. Там, кстати, посмотришь

коллекцию Азадовского. Испанское собрание. Все, до созвона.

Спрятав телефон в карман, Татарский обвел комнату отсутствующим

взглядом.

- Меня, значит, за хомячка держат, - сказал он задумчиво.

- Что?

- Неважно. О чем ты говорил?

- Если коротко, - продолжал Гиреев, - вся так называемая магия

телевидения заключается в психорезонансе, в том, что его одновременно

смотрит много народу. Любой профессионал знает, что если ты уж

смотришь телевизор...

- Профессионалы, я тебе скажу, его вообще никогда не смотрят, -

перебил Татарский, разглядывая только что замеченную заплату на

штанине собеседника.

- ...если ты уж смотришь телевизор, то надо глядеть куда-нибудь в

угол экрана, но ни в коем случае не в глаза диктору, иначе или гастрит

начнется, или шизофрения. Но надежнее всего перевернуть, вот как я

делаю. Это и значит не идти в ногу. А вообще, если тебе интересно,

есть пятый буддийский способ смотреть телевизор, высший и самый

тайный...

 

Часто бывает - говоришь с человеком и вроде нравятся чем-то его

слова и кажется, что есть в них какая-то доля правды, а потом вдруг

замечаешь, что майка на нем старая, тапки стоптанные, штаны заштопаны

на колене, а мебель в его комнате потертая и дешевая. Вглядываешься

пристальней, и видишь кругом незаметные прежде следы унизительной

бедности, и понимаешь, что все сделанное и передуманное собеседником в

жизни не привело его к той единственной победе, которую так хотелось

одержать тем далеким майским утром, когда, сжав зубы, давал себе слово

не проиграть, хотя и не очень еще ясно было, с кем играешь и на что. И

хоть с тех пор это вовсе не стало яснее, сразу теряешь интерес к его

словам, и хочется сказать ему на прощание что-нибудь приятное и уйти

поскорей и заняться, наконец, делами.

Так действует в наших душах вытесняющий вау-фактор. Но Татарский,

попав под его неощутимый удар, не подал виду, что разговор с Гиреевым

перестал быть ему интересен, потому что в голову ему пришла одна

мысль. Подождав, пока Гиреев замолчит, он потянулся, зевнул и как бы

невзначай спросил:

- Слушай, кстати, - а у тебя мухоморы еще остались?

- Есть, - сказал Гиреев, - только я с тобой не буду. Извини,

конечно, но после того случая...

- А мне дашь?

- Почему нет. Только здесь не ешь, очень тебя прошу.

Встав со стула, Гиреев открыл покосившийся настенный шкаф и вынул

оттуда газетный сверток.

- Здесь как раз дозняк. Ты где собираешься, в Москве?

- Нет, - ответил Татарский, - в городе меня колбасит. Я в лес

пойду. Раз уж выбрался на природу.

- Правильно. Подожди, я тебе водки отолью. Смягчает. Чистяком-то

сильно по мозгам дать может. Да ты не бойся, не бойся, у меня

"Абсолют" есть.

Подняв с пола пустую бутылочку от "Хеннесси", Гиреев отвинтил

пробку и стал осторожно переливать туда водку из литровой бутылки

"Абсолюта", которая действительно нашлась у него в том же шкафу, где

лежали грибы.

- Слушай, ты как-то с телевидением связан, - сказал он, - тут про

вас анекдот ходил хороший. Слышал про минет с песнями в темноте?

- Это там, где мужик включает свет и видит, что он один в комнате,

а на тумбочке у стены стеклянный глаз? Знаю. На работе самый модный.

Как ты, кстати, полагаешь, этот глаз и тот, что на долларе, - один и

тот же? Или нет?

- Не задумывался, - сказал Гиреев. - А что это ты записываешь? Как

телевизор смотреть?

- Нет, - сказал Татарский, - мысль одна по работе.

 

"Идея плаката, - записал он в свою книжечку. - Грязная

комната в паутине. На столе самогонный аппарат, у стола

алкоголик в потрепанной одежде (вариант - наркоман,

фильтрующий мульку), который переливает полученный продукт

из большой бутылки "Абсолюта" в маленькую бутылочку из-под

"Хеннесси". Слоган:

 

Absolut Hennessy

 

Предложить сначала дистрибьюторам "Абсолюта" и

"Хеннесси", а если не возьмут - "Финляндии", "Смирнофф" и

"Джонни Уокер"."

 

- Держи, - сказал Гиреев, протягивая Татарскому сверток и бутылку.

- Только давай договоримся. Ты, когда их съешь, больше сюда не

возвращайся. А то я все ту осень забыть не могу.

- Обещаю, - сказал Татарский. - Кстати, где тут недостроенная

радиолокационная станция? Я по дороге из машины видел.

- Это рядом. Пройдешь по полю, там дорога начнется через лес.

Увидишь проволочный забор - и вдоль него. Километра через три. Ты что,

погулять там хочешь?

Татарский кивнул.

- Не знаю, не знаю, - сказал Гиреев. - Так еще можно, а под

мухоморами... Старики говорят, что там место нехорошее. Хотя, с другой

стороны, где под Москвой хорошее найдешь!

В дверях Татарский обернулся и обнял Гиреева за плечи.

- Знаешь, Андрюха, - сказал он, - не хочу, чтобы это звучало

патетично, но спасибо тебе огромное!

- За что? - спросил Гиреев.

- За то, что иногда позволяешь жить параллельной жизнью. Без этого

настоящая была бы настолько мерзка!

- Ну спасибо, - ответил Гиреев, отводя взгляд, - спасибо.

Он был заметно тронут.

- Удачи в делах, - сказал Татарский и вышел прочь.

 

Мухоморы взяли, когда он уже с полчаса шел вдоль забора из

проволочной сетки. Сначала появились знакомые симптомы - дрожь и

приятная щекотка в пальцах. Потом из придорожных кустов выплыл столб с

надписью "Костров не жечь!", который он когда-то принял за Гусейна.

Как и следовало ожидать, при дневном свете сходства не ощущалось. Тем

не менее Татарский не без ностальгии вспомнил историю про короля птиц

Семурга.

- Семург, сирруф, - сказал в голове знакомый голос, - какая

разница? Просто разные транскрипции. А ты опять наглотался, да?

"Началось, - подумал Татарский, - зверюшка подъехала".

Но сирруф больше никак не проявил себя всю дорогу до башни. Ворота,

через которые Татарский когда-то перелезал, оказались открыты. На

территории стройки никого не было видно; вагончики-бытовки были

заперты, а с гриба-навеса для часового исчез когда-то висевший там

телефон.

Татарский поднялся на вершину сооружения без всяких приключений. В

башенке для лифтов все было по-прежнему - пустые бутылки и стол в

центре комнаты.

- Ну, - спросил он вслух, - и где тут богиня?

Никто не ответил, только слышно было, как где-то внизу шумит под

ветром осенний лес. Татарский прислонился к стене, закрыл глаза и стал

вслушиваться. Почему-то он решил, что это шумят ивы, и вспомнил

строчку из слышанной по радио песни: "Это сестры печали, живущие в

ивах". И сразу же в тихом шелесте деревьев стали различимы обрывки

женских голосов, которые казались эхом каких-то давным-давно сказанных

ему слов, заблудившихся в тупиках памяти.

"А знают ли они, - шептали тихие голоса, - что в их широко

известном мире нет ничего, кроме сгущения тьмы, - ни вдоха, ни выдоха,

ни правого, ни левого, ни пятого, ни десятого? Знают ли они, что их

широкая известность неизвестна никому?"

"Все совсем наоборот, чем думают люди, - нет ни правды, ни лжи, а

есть одна бесконечно ясная, чистая и простая мысль, в которой клубится

душа, похожая на каплю чернил, упавшую в стакан с водой. И когда

человек перестает клубиться в этой простой чистоте, ровно ничего не

происходит, и выясняется, что жизнь - это просто шелест занавесок в

окне давно разрушенной башни, и каждая ниточка в этих занавесках

думает, что великая богиня с ней. И богиня действительно с ней".

"Когда-то и ты и мы, любимый, были свободны, - зачем же ты создал

этот страшный, уродливый мир?"

- А разве это сделал я? - прошептал Татарский.

Никто не ответил. Татарский открыл глаза и поглядел в дверной

проем. Над линией леса висело облако, похожее на небесную гору, - оно

было таких размеров, что бесконечная высота неба, забытая еще в

детстве, вдруг стала видна опять. На одном из склонов облака был узкий

конический выступ, похожий на башню, видную сквозь туман. В Татарском

что-то дрогнуло - он вспомнил, что когда-то и в нем самом была

эфемерная небесная субстанция, из которой состоят эти белые гора и

башня. И тогда - давным-давно, даже, наверно, еще до рождения, -

ничего не стоило стать таким облаком самому и подняться до самого

верха башни. Но жизнь успела вытеснить эту странную субстанцию из

души, и ее осталось ровно столько, чтобы можно было вспомнить о ней на

секунду и сразу же потерять воспоминание.

Татарский заметил, что пол под столом прикрыт щитом из сколоченных

досок. Поглядев в щель между ними, он увидел черную дыру многоэтажной

пропасти. "Ну да, - вспомнил он, - это шахта лифта. А здесь машинное

отделение, как в комнате, где этот рендер. Только автоматчиков нет".

Сев за стол, он осторожно поставил ноги на доски. Сначала ему стало

страшновато, что доски под ногами подломятся и он вместе с ними

полетит вниз, в глубокую шахту с многолетними напластованиями мусора

на дне. Но доски были толстыми и надежными.

Помещение явно кто-то посещал, скорее всего - окрестные бомжи. На

полу валялись свежерастоптанные окурки папирос, а на столе лежал

обрывок газеты с телепрограммой на неделю. Татарский прочел название

последней передачи перед неровной линией обрыва:

 

0.00 - Золотая комната.

 

"Что за передача? - подумал он. - Наверно, что-то новое". Положив

подбородок на сложенные перед собой руки, он уставился на фотографию

бегущей по песку женщины, которая висела там же, где и раньше. При

дневном свете стали заметны пузыри и пятна, проступившие на бумаге от

сырости. Одно из пятен приходилось прямо на лицо богини, и в дневном

свете оно показалось покоробившимся, рябым и старым. Татарский допил

остаток водки и прикрыл глаза.

Короткий сон, который ему привиделся, был очень странным. Он шел по

песчаному пляжу навстречу сверкавшей на солнце золотой статуе - она

была еще далеко, но уже было видно, что это женский торс без головы и

рук. Рядом с Татарским медленно трусил сирруф, на котором сидел

Гиреев. Сирруф был печален и походил на замученного работой ослика, а

крылья, сложенные на его спине, напоминали старое войлочное седло.

- Вот ты пишешь слоганы, - говорил Гиреев, - а ты знаешь самый

главный слоган? Можно сказать, базовый?

- Нет, - отвечал Татарский, щурясь от золотого сияния.

- Я тебе скажу. Ты слышал выражение "Страшный суд"?

- Слышал.

- На самом деле ничего страшного в нем нет. Кроме того, что он уже

давно начался, и все, что с нами происходит, - просто фазы

следственного эксперимента. Подумай - разве Богу сложно на несколько

секунд создать из ничего весь этот мир со всей его вечностью и

бесконечностью, чтобы испытать одну-единственную стоящую перед ним

душу?

- Андрей, - отвечал Татарский, косясь на его стоптанные тапки в

веревочных стременах, - хватит, а? Мне ведь и на работе говна хватает.

Хоть бы ты не грузил.

 

 

Золотая комната

 

Когда с Татарского сняли повязку, он уже совершенно замерз.

Особенно холодно было босым ступням на каменном полу. Открыв глаза, он

увидел, что стоит в дверях просторного помещения, похожего на фойе

кинотеатра, где, судя по всему, происходит нечто вроде фуршета. Он

сразу заметил одну странность - в облицованных желтым камнем стенах не

было ни одного окна, зато одна из стен была зеркальной, из-за чего

освещенный яркими галогенными лампами зал казался значительно больше,

чем был на самом деле. Собравшиеся в зале люди тихо переговаривались и

разглядывали листы с машинописным текстом, развешанные по стенам.

Несмотря на то что Татарский стоял в дверях совершенно голый,

собравшиеся не обратили на него особого внимания - разве что

равнодушно поглядели двое или трое. Татарский много раз видел по

телевизору практически всех, кто находился в зале, но лично не знал

никого, кроме Фарсука Сейфуль-Фарсейкина, стоявшего у стены с бокалом

в руке. Еще он заметил секретаршу Азадовского Аллу, занятую разговором

с двумя пожилыми плейбоями, - из-за распущенных белесых волос она

походила на немного грешную медузу. Татарскому показалось, что где-то

в толпе мелькнул клетчатый пиджак Морковина, но он сразу же потерял

его из виду.

- Иду-иду, - долетел голос Азадовского, и он появился из прохода в

какое-то внутреннее помещение. - Прибыл? Чего у дверей стоишь? Заходи,

не съедим.

Татарский пошел ему навстречу. От Азадовского попахивало винцом; в

галогенном свете его лицо выглядело усталым.

- Где мы? - спросил Татарский.

- Примерно сто метров под землей, район Останкинского пруда. Ты

извини за повязочку и все дела - просто перед ритуалом так положено.

Традиции, мать их. Боишься?

Татарский кивнул, и Азадовский довольно засмеялся.

- Плюнь, - сказал он. - Это все туфта. Ты пока прогуляйся, посмотри

новую коллекцию. Два дня как развесили. А у меня тут пара важных

терок.

Он поднял руку и щелчком пальцев подозвал секретаршу.

- Вот Алла тебе и расскажет. Это Ваван Татарский. Знакомы? Покажи

ему тут все, ладно?

Татарский остался в обществе секретарши.

- Откуда начнем осмотр? - спросила она с улыбкой.

- Отсюда и начнем, - сказал Татарский. - А где коллекция?

- Так вот она, - сказала секретарша, кивая на стену. - Это

испанское собрание. Кого вы больше любите из великих испанцев?

- Это... - сказал Татарский, напряженно вспоминая подходящую

фамилию, - Веласкеса.

- Я тоже без ума от старика, - сказала секретарша и посмотрела на

него холодным зеленым глазом. - Я бы сказала, что это Сервантес кисти.

Она аккуратно взяла Татарского за локоть и, касаясь его голой ноги

высоким бедром, повела к ближайшему листу бумаги на стене. Татарский

увидел на нем пару абзацев текста и синюю печать. Секретарша близоруко

нагнулась к листу, чтобы прочесть мелкий шрифт.

- Да, как раз это полотно. Довольно малоизвестный розовый вариант

портрета инфанты. Здесь вы видите нотариальную справку, выданную

фирмой "Оппенхайм энд Радлер", о том, что картина действительно была

приобретена за семнадцать миллионов долларов в частном собрании.

Татарский решил не подавать виду, что его что-то удивляет. Да он,

собственно, и не знал толком, удивляет его что-то или нет.

- А это? - спросил он, указывая на соседний лист бумаги с текстом и

печатью.

- О, - сказала Алла, - это наша жемчужина. Это Гойя, мотив Махи с

веером в саду. Приобретена в одном маленьком кастильском музее.

Опять-таки "Оппенхайм энд Радлер" не даст соврать - восемь с половиной

миллионов. Изумительно.

- Да, - сказал Татарский. - Правда. Но меня, честно говоря, гораздо

больше привлекает скульптура, чем живопись.

- Еще бы, - сказала секретарша. - Это потому что в трех измерениях

привыкли работать, да?

Татарский вопросительно посмотрел на нее.

- Ну, трехмерная графика. С бобками этими...

- А, - сказал Татарский, - вы вот про что. Да, и работать привык, и

жить.

- Вот и скульптура, - сказала секретарша и подтащила Татарского к

новому бумажному листу, где текста было чуть побольше, чем на

остальных. - Это Пикассо. Керамическая фигурка бегущей женщины. Не

очень похоже на Пикассо, вы скажете? Правильно. Но это потому, что

посткубистический период. Тринадцать миллионов долларов почти, можете

себе представить?

- А сама статуя где?

- Даже не знаю, - пожала плечами секретарша. - Наверно, на складе

каком-нибудь. А если посмотреть хотите, как выглядит, то вон каталог

лежит на столике.

- А какая разница, где статуя?

Татарский обернулся. Сзади незаметно подошел Азадовский.

- Может, и никакой, - сказал Татарский. - Я, по правде сказать,

первый раз сталкиваюсь с коллекцией такого направления.

- Это самая актуальная тенденция в дизайне, - сказала секретарша. -

Монетаристический минимализм. Родился, кстати, у нас в России.

- Иди погуляй, - сказал ей Азадовский и повернулся к Татарскому: -

Нравится?

- Интересно. Только не очень понятно.

- А я объясню, - сказал Азадовский. - Это гребаное испанское

собрание стоит где-то двести миллионов долларов. И еще тысяч сто на

искусствоведов ушло. Какую картину можно, какая будет не на месте, в

какой последовательности вешать и так далее. Все, что упомянуто в

накладных, куплено. Но если привезти сюда эти картины и статуи, а там

еще гобелены какие-то есть и доспехи, тут пройти будет негде. От одной

пыли задохнешься. И потом... Честно сказать - ну, раз посмотрел на эти

картины, ну два, а потом - чего ты нового увидишь?

- Ничего.

- Именно. Так зачем их у себя-то держать? А Пикассо этот, по-моему,

вообще мудак полный.

- Здесь я не вполне соглашусь, - сглотнув, сказал Татарский. - Или,

точнее, соглашусь, но только начиная с посткубистического периода.

- Я смотрю, ты башковитый, - сказал Азадовский. - А я вот не рублю.

Да и на фига это надо? Через неделю уже французская коллекция будет.

Вот и подумай - в одной разберешься, а через неделю увезут, другую

повесят - опять, что ли, разбираться? Зачем?

Татарский не нашелся, что ответить.

- Вот я и говорю, незачем, - констатировал Азадовский. - Ладно,

пошли. Пора начинать. Мы потом сюда еще вернемся. Шампанского выпить.

Развернувшись, он пошел к зеркальной стене. Татарский последовал за

ним. Дойдя до стены, Азадовский толкнул ее рукой, и вертикальный ряд

зеркальных блоков, бросив на него электрический блик, бесшумно

повернулся вокруг оси. В возникшем проеме стал виден сложенный из

грубых камней коридор.

- Входи, - сказал Азадовский. - Только пригнись, здесь потолок

низкий.

Татарский вошел в коридор, и ему стало еще холодней от сырости.

"Когда же одеться дадут?" - подумал он. Коридор был длинным, но

Татарский не видел, куда он ведет, - было темно. Иногда под ноги

попадал острый камушек, и Татарский морщился от боли. Наконец впереди

забрезжил свет.

Они вышли в небольшую комнату, обшитую вагонкой, которая напомнила

Татарскому раздевалку перед тренажерным залом. Собственно, это и была

раздевалка, о чем свидетельствовали шкафчики у стены и два пиджака,

висевшие на вешалке. Кажется, один из них принадлежал Саше Бло, но

Татарский не был уверен до конца - у того было слишком много разных

пиджаков. Из раздевалки был второй выход - темная деревянная дверь с

золотой табличкой, на которой была выгравирована ломаная линия,

похожая на зубья пилы. Татарский еще со школы помнил, что так выглядит

египетский иероглиф "быстро". Он запомнил его только потому, что с ним

была связана одна смешная история: древние египтяне, как объяснял

учитель, делали все очень медленно, и поэтому короткая зубчатая линия)

означавшая "быстро", становилась в надписях самых великих и

могущественных фараонов очень длинной и даже писалась в несколько

строк, что означало "очень-очень быстро".

Вокруг умывальника висело три похожих на распоряжения неведомой

администрации листа с машинописным текстом и печатями (Татарский,

впрочем, догадался, что это никакие не распоряжения, а, скорей всего,

часть испанского собрания), а одна из стен была занята стеллажом с

маленькими пронумерованными ячейками, в которых лежали бронзовые

зеркала и золотые маски, такие же точно, как у Азадовского в приемной.

- Чего? - сказал Азадовский, расстегивая пиджак. - Спросить что-то

хочешь?

- А что это за бумаги на стенах? - спросил Татарский. - Тоже

испанское собрание?

Вместо ответа Азадовский вынул свой сотовый телефон и нажал

единственную кнопку на клавиатуре.





Дата добавления: 2014-12-23; Просмотров: 310; Нарушение авторских прав?;


Нам важно ваше мнение! Был ли полезен опубликованный материал? Да | Нет



ПОИСК ПО САЙТУ:


Читайте также:
studopedia.su - Студопедия (2013 - 2022) год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! Последнее добавление




Генерация страницы за: 0.206 сек.