Студопедия

КАТЕГОРИИ:


Архитектура-(3434)Астрономия-(809)Биология-(7483)Биотехнологии-(1457)Военное дело-(14632)Высокие технологии-(1363)География-(913)Геология-(1438)Государство-(451)Демография-(1065)Дом-(47672)Журналистика и СМИ-(912)Изобретательство-(14524)Иностранные языки-(4268)Информатика-(17799)Искусство-(1338)История-(13644)Компьютеры-(11121)Косметика-(55)Кулинария-(373)Культура-(8427)Лингвистика-(374)Литература-(1642)Маркетинг-(23702)Математика-(16968)Машиностроение-(1700)Медицина-(12668)Менеджмент-(24684)Механика-(15423)Науковедение-(506)Образование-(11852)Охрана труда-(3308)Педагогика-(5571)Полиграфия-(1312)Политика-(7869)Право-(5454)Приборостроение-(1369)Программирование-(2801)Производство-(97182)Промышленность-(8706)Психология-(18388)Религия-(3217)Связь-(10668)Сельское хозяйство-(299)Социология-(6455)Спорт-(42831)Строительство-(4793)Торговля-(5050)Транспорт-(2929)Туризм-(1568)Физика-(3942)Философия-(17015)Финансы-(26596)Химия-(22929)Экология-(12095)Экономика-(9961)Электроника-(8441)Электротехника-(4623)Энергетика-(12629)Юриспруденция-(1492)Ядерная техника-(1748)

От редакции 28 страница




Читайте также:
  1. A) А.Тенсли. 1 страница
  2. A) А.Тенсли. 2 страница
  3. A) А.Тенсли. 3 страница
  4. A) А.Тенсли. 4 страница
  5. A) нарушению адгезии тромбоцитов 1 страница
  6. A) нарушению адгезии тромбоцитов 2 страница
  7. A. Thalictrum minus 1 страница
  8. A. Thalictrum minus 2 страница
  9. A. Thalictrum minus 3 страница
  10. A. Thalictrum minus 4 страница
  11. A. Thalictrum minus 5 страница
  12. A. Thalictrum minus 6 страница

– У неё полно молока, – сказал я.

– Молока?

– Да. Ложная беременность. Побочные явления, правда, не слишком обычны, но я дам вам таблеток, и скоро Тесса опять станет кроткой и послушной.

Пока мы шли с Дэвидом к машине, я прекрасно понимал, что он думает.

Конечно, он спрашивает себя: при чём тут, собственно, химия, физика и биология?

– Мне жаль, что так получилось, Дэвид, – сказал я. – Ты столько слышал от меня об удивительном разнообразии ветеринарной работы, и в первый же раз мы сталкиваемся с двумя одинаковыми случаями. Но сейчас мы едем на фермы, и, как я уже говорил, там всё будет по-другому. Состояние собак было, в сущности, чисто психологическим, а на фермах ничего подобного не встретишь. Конечно, нам там приходится нелегко, но зато это настоящее, насущно важное.

Мы свернули во двор, и я увидел, что фермер идёт по булыжнику с мешком отрубей на спине. Я вылез из машины вместе с Дэвидом.

– У вас свинья заболела, мистер Фишер?

– Ну да. Матка. Она вон там.

Он провёл нас в хлев и кивнул на огромную бело-розовую свинью. Она лежала, вытянувшись на полу.

– Вот так уже не первый день, – сказал фермер. – Ничего почти не ест: поковыряется в кормушке да и бросит. И всё время лежит. Сил у неё уж, наверно, нет, чтобы встать.

Пока он излагал всё это, я успел измерить температуру – 38,9, нормальней некуда. Я прослушал грудь, ощупал живот, и с каждой секундой моё недоумение возрастало. Всё в полном порядке. Я поглядел на корытце. Оно было до краёв полно свежей болтушкой, к которой свинья явно не прикоснулась. А ведь свиньи – известные любители поесть!

Я потыкал её в бок кулаком:

– Вставай-ка, девочка!

И тут же звонко шлёпнул её по заду. Здоровая свинья сразу взвилась бы, но эта даже не шелохнулась. Я с трудом удержал руку, которая так и тянулась поскрести в затылке. Странно, очень странно!

– Она когда-нибудь болела прежде, мистер Фишер?

– Ни разу. И всегда была бойкой такой. Просто ума не приложу, что это с ней.

Мысленно я повторил его последнюю фразу.

– И ведь главное, – сказал я вслух, – она совсем не похожа на больную. Не дрожит, не ведёт себя беспокойно, а полёживает, словно ей ни до чего и дела нет.

– Ваша правда, мистер Хэрриот. Благодушествует, одно слово. Только ведь она не ест и не встаёт. Чудно, а?

Ещё как чудно! Я присел на корточки, разглядывая свинью. Вот она вытянула морду и мягко потыкалась пятачком в соломенную подстилку. Больные свиньи так никогда не делают. Это движение свидетельствует о полном довольстве жизнью. А басистое похрюкивание? Оно говорит о тихом блаженстве... и что-то в нём такое знакомое... Но мне никак не удавалось уловить, что именно. Что-то знакомое чудилось мне и в том, как свинья раскинулась на боку ещё свободнее, как будто выставляя вперёд брюхо.



Сколько раз я уже слышал и видел всё это – блаженное похрюкивание, медлительные движения... И тут я вспомнил. Ну конечно же! Она вела себя так, словно вокруг копошились новорожденные поросята, только никаких поросят не было.

Меня захлестнула волна возмущения. Нет! Не в третий же раз! В хлеву было темновато, и мне трудно было разглядеть молочные железы.

– Приоткройте, пожалуйста, дверь, – попросил я фермера.

В закут хлынул солнечный свет, и всё сразу стало ясно. Собственно говоря, я мог бы и не нагибаться к набухшим соскам, и не брызгать в стену струйкой молока.

Уныло выпрямившись, я уже собирался произнести навязший в зубах диагноз, но меня опередил Дэвид.

– Ложная беременность? – сказал он.

Я грустно кивнул.

– Чего-чего? – спросил мистер Фишер.

– Ваша свинья вообразила, будто она беременна, – сказал я, – и принесла поросят. А теперь она их кормит. Замечаете?

Фермер присвистнул.

– А ведь верно! Действительно кормит... да ещё радуется! – Он снял кепку, почесал макушку и снова надел кепку. – Всегда что-нибудь новенькое, а?

Для Дэвида тут, конечно, ничего нового не было. Уже давно пройденный этап! И я не стал докучать ему повторением надоевших объяснений.

– Ничего страшного тут нет, мистер Фишер, – сказал я поспешно. – Загляните к нам за порошками, чтобы подмешивать ей в корм. Она скоро станет такой, как прежде.

Когда я выходил из хлева, свинья испустила вздох глубочайшего удовлетворения и чуть-чуть переменила позу, соблюдая величайшую осторожность, чтобы не придавить кого-нибудь из своего призрачного семейства. Я оглянулся, и мне почудился длинный ряд деловито сосущих розовых поросят. Тряхнув головой, чтобы избавиться от этого наваждения, я пошёл к машине.

Не успел я открыть дверцу, как ко мне подбежала жена фермера.

– Звонят от вас, мистер Хэрриот. Вас просят поехать к мистеру Роджерсу. У него корова телится.

Обычно такое известие во время объезда вызывает досаду, но на сей раз я только обрадовался. Ведь я обещал своему юному спутнику показать, как приходится работать деревенскому ветеринару, и уже чувствовал себя очень неловко.

– Что же, Дэвид, – сказал я со смешком, когда мы тронулись, – ты, наверное, уже решил, что все мои пациенты – невротики. Зато теперь тебе предстоит увидеть кое-что настоящее. Телящаяся корова – это, брат, не игрушки. Тут нам, пожалуй, приходится тяжелее всего. Пока справишься с тужащейся коровой, с тебя семь потов сойдёт. Не забывай, ветеринар имеет дело только с трудными случаями, когда положение плода не правильное.

Дорога на ферму придавала моим словам особую весомость: мы тряслись по убегающему вверх узкому проселку, который отнюдь не был рассчитан на автомобили, и у меня ёкало сердце всякий раз, когда глушитель ударялся о торчащий камень.

Сама ферма приютилась у вершины, и позади неё к небу уходили скудные поля, отвоеванные у вереска. Разбитая черепица на крыше и крошащиеся каменные стены свидетельствовали о древности приземистого дома. На каменной арке над дверью еле проступали почти стёртые цифры.

– Эта дата что-нибудь тебе говорит, Дэвид?

– Тысяча шестьсот шестьдесят шестой год. Великий лондонский пожар, – ответил он без запинки.

– Молодец! А странно, как подумаешь, что этот дом был построен именно в том году, когда старый Лондон выгорел дотла.

Мистер Роджерс встретил нас, держа полотенце и ведро с водой, от которой поднимался пар.

– Она на лугу, мистер Хэрриот. Корова спокойная, и поймать её будет легко.

– Ну хорошо.

Следом за ним я направился к калитке. Когда фермер не загонял корову во двор, обычно это вызывало досаду, но раз уж Дэвид решил, стать ветеринаром, пусть на опыте убедится, что значительную часть времени мы работаем под открытым небом, нередко в дождь и снег.

Даже сейчас, в солнечное июльское утро, сняв рубашку, я поёжился под прохладным ветром, обдавшим мне грудь и спину. На холмах никогда не бывает жарко, но чувствовал я себя тут как дома. Фермер держит корову за ременный ошейник, и она покорно ждёт; ведро с горячей водой стоит среди жёсткой травы, и только два-три дерева, согнутые и искарёженные ветрами, нарушают однообразие зелёного простора... наконец-то этот мальчик увидит меня в моей стихии!

Я намылил руку по плечо.

– Дэвид, подержи ей, пожалуйста, хвост. Сначала надо выяснить, какая нам предстоит работа.

Вводя руку в корову, я поймал себя на мысли, что предпочёл бы отёл посложнее. Если мне придётся повозиться как следует, мальчик, во всяком случае, воочию увидит, какая жизнь его ожидает.

– В таких ситуациях приходится возиться по часу и дольше, – сказал я.

– Но зато с твоей помощью на свет появляется новое живое существо. Когда, в конце концов, видишь, как телёнок старается подняться на ножки, тебя охватывает ни с чем не сравнимое чувство.

Я продвигал руку всё глубже, перебирая в уме всякие возможности.

Заворот головы? Спинное предлежание? Брюшное предлежание? Тут мои пальцы вошли сквозь открытую шейку в матку, и с возрастающим недоумением я ничего там не обнаружил.

Вытащив руку, я на мгновение прислонился к волосатому крупу. Не день, а какой-то бредовый сон. Я поглядел на фермера.

– Телёнка там нет, мистер Роджерс.

– А?

– Всё пусто. Она уже отелилась.

Фермер обвёл взглядом пустынный луг.

– Ну а где же тогда телёнок? Вчера ночью она начала тужиться, и я думал, она тут и отелится. Только утром она одна стояла.

Тут его окликнули:

– Э-эй, Уилли! Послушай, Уилли!

Через каменную стенку шагах в пятнадцати на нас смотрел Боб Селлерс, хозяин соседней фермы.

– Тебе чего, Боб?

– Так я хотел тебе сказать: утром твоя корова прятала телёнка, я сам видел.

– Прятала?.. Да будет тебе!

– Я же не шучу, Уилли. Святая правда. Она прятала его вон там, в канаве. И чуть телёнок попробует выбраться, она толк его мордой обратно.

– Ну... Нет, быть того не может. Я про такое и не слыхивал. А вы, мистер Хэрриот?

Я покачал головой. Но эта новость как-то удивительно гармонировала с оттенком фантастичности, которую обрёл этот день.

Боб Селлерс крикнул, перелезая через изгородь:

– Ну ладно! Не верите, так я вам покажу.

Он повёл нас к дальнему концу луга, где вдоль стенки тянулась сухая канава.

– Вот он! – Голос Боба был полон торжества.

И действительно, в высокой траве, положив мордочку на передние ноги, уютно устроился крохотный рыже-белый телёнок.

Увидев мать, малыш неуверенно поднялся на ноги и кое-как вскарабкался по откосу канавы, но едва он выбрался на луг, могучая корова наклонила голову и осторожно столкнула его вниз.

– Видали? – воскликнул Боб, размахивая руками. – Она его прячет!

Мистер Роджерс промолчал, и я тоже только пожал плечами, но телёнок ещё дважды, пошатываясь, выбирался из канавы, и мать дважды неумолимо сталкивала его обратно.

– Сказать, так не поверят! – пробормотал фермер больше самому себе.

– Это у неё шестой телёнок, а тех пятерых мы от неё тут же забирали, как положено. Так, может, этого она решила оставить себе? Уж и не знаю... уж и не знаю...

Потом, когда мы тряслись по каменистому просёлку, Дэвид спросил меня:

– Как вы думаете, эта корова правда прятала телёнка... чтобы оставить его себе?

Я растерянно смотрел перед собой на дорогу.

– Теоретически так не бывает. Но ты же сам видел, что произошло. А я... как мистер Роджерс, я просто не знаю. – Тут я прикусил язык, потому что машину отчаянно тряхнуло на глубоком ухабе. – Но в нашей работе видишь много странного.

Мальчик задумчиво кивнул.

– Да, по-моему, жизнь у вас такая, что не соскучишься!

 

 

Глава 56

 

Военврач положил папку с моей историей болезни и дружески улыбнулся мне через стол.

– Как ни грустно, Хэрриот, но вам предстоит операция.

Эти слова, хотя и сказанные очень сочувственно, были как удар по лицу.

Шёл первый год войны. Разлука с Хелен, летная школа, короткий отпуск на несколько дней, чтобы повидать Хелен и нашего новорожденного сына Джимми, первые самостоятельные полёты. И вот два дня спустя после того, как я стал военным лётчиком...

– Операция... А нельзя ли...

– Нет, – ответил он. – Ваш старый шрам. Ведь вас уже оперировали по этому поводу?

– Да, несколько лет назад.

– Боюсь, рана вот-вот откроется, так что ею следует заняться.

– Когда? – я сумел выдавить из себя только это слово.

– Немедленно. В самые ближайшие дни.

– Но мою эскадрилью в конце недели перебрасывают во Францию.

– Ах так? Очень жаль. – Он развёл руками и снова улыбнулся. – Но они отправятся без вас. Вы будете в госпитале.

Авиационный госпиталь я покидал с чувством большой благодарности к замученным работой, но неизменно бодрым и приветливым сёстрам и санитаркам.

Они постоянно бранили нас за разговоры после отбоя, за курение под одеялом, за захламлённые постели, но меня неизменно поражала их преданность делу.

Лёжа там, я размышлял: что заставляет девушек выбирать эти выматывающие профессии? Доброта? Потребность о ком-то заботиться? Не знаю, но я убеждён, что это, скорее, всего врождённое чувство.

Чёрта эта присуща и некоторым животным, доказательством чему служит Джуди, овчарка Эрика Эббота.

Познакомился я с Джуди, когда лечил у Эрика бычка от актиномикоза языка (Хроническая инфекционная болезнь животных и человека, характеризующаяся образованием гранулематозных поражений в различных органах и тканях. Возбудитель болезни крупного рогатого скота – лучистый гриб Actinomyces bovis. Он попадает в организм из внешней среды через повреждённые слизистые оболочки ротовой полости при поедании грубых кормов, через соски и верхние дыхательные пути.). Он был ещё почти телёнком, и фермер ругал себя за то, что заметил его состояние, только когда он превратился в ходячий скелет.

– Чёрт! – ворчал Эрик. – Он пасся в стаде на дальнем лугу, и, уж не знаю как, я про него забыл. И нате, пожалуйста!

Когда актиномикоз поражает язык, лечение следует начинать сразу, едва появятся первые симптомы – слюнотечение и припухание под челюстью. Если же упустить время, язык увеличивается, становится всё тверже и, в конце концов, высовывается изо рта, неподатливый, как кусок дерева, – в старину эту болезнь так и называли: "деревянный язык".

Заморенный бычок уже достиг этой стадии, и вид у него был просто жалкий, но и чуть комичный, словно он меня дразнил. Однако распухший язык лишал его возможности есть, и он в буквальном смысле слова околевал с голоду. Он лежал на полу неподвижно, словно ему уже было всё равно.

– Ну, Эрик, нет худа без добра, – сказал я. – Сделать ему внутривенную инъекцию будет легко. У него не осталось сил сопротивляться.

В то время как раз появилось новое и прекрасное лечение, очень современное и эффективное, – введение в вену йодистого калия. Прежде фермеры обычно мазали больной язык йодом. Процедура эта была медленной, а главное, результаты давала далеко не всегда.

Я ввёл иглу в ярёмную вену и запрокинул флакон с прозрачной жидкостью.

Я растворял две драхмы йодистого калия в восьми унциях дистиллированной воды, так что сама инъекция много времени не занимала. И флакон был уже почти пуст, когда я осознал присутствие Джуди.

Нет, конечно, краем глаза я видел, что всё это время рядом со мной сидела большая собака, но теперь чёрный нос придвинулся так близко, что почти коснулся иглы. Затем нос прошёлся по резиновому шлангу до флакона и двинулся вниз, сосредоточенно посапывая. Когда я извлёк иглу, нос принялся внимательно исследовать место укола. Затем высунулся язык и начал тщательно вылизывать шею бычка.

Присев на корточки, я с интересом следил за собакой. Её поведение явно диктовалось не просто любопытством: каждое её движение было проникнуто какой-то трепетной заботливостью.

– А знаете, Эрик, – сказал я, – мне так и кажется, что эта собака не просто наблюдает за мной, а принимает самое активное участие в лечении.

Фермер засмеялся:

– Тут вы в точку попали. За Джуди это водится. Не собака, а прямо больничная сиделка. Чуть что не так, а она уж на посту. И её не отгонишь!

Услышав своё имя, Джуди быстро подняла голову. Она была настоящей красавицей, причём редкой масти – в привычную чёрно-белую окраску деревенских колли вплетались волнистые каштановые и серебристые полоски.

Возможно, причину следовало искать в предке смешанных кровей, но результат получился очень симпатичный, а дружелюбные ясные глаза и смеющаяся пасть делали её ещё более привлекательной.

Я протянул руку и пощекотал её за ушами, а она в ответ завиляла хвостом с таким энтузиазмом, что двигался весь крестец.

– По-моему, она просто очень добрая собака.

– Что есть, то есть, – ответил фермер. – Но дело тут не так просто.

Может, это и глупо, но, по-моему, Джуди считает, что вся наша живность находится на её попечении.

– Могу поверить, – кивнул я. – Но давайте-ка перевернём его на грудь.

Мы подсунули руки под спину бычка, приподняли его, подпёрли с обеих сторон тючками соломы, чтобы он снова не завалился на бок, и укрыли конской попоной.

В такой позе он выглядел чуть-чуть получше, но исхудалая голова с гротескно торчащим языком покачивалась от слабости, а на солому продолжали стекать струйки слюны. Я подумал, что, возможно, живым его больше не увижу.

Однако Джуди как будто не разделяла моего пессимизма. Добросовестно обнюхав тючки и попону, она зашла спереди, ободряюще облизала косматый лоб, а потом села перед бычком – ни дать ни взять ночная сиделка у постели тяжелобольного.

– Она так тут и останется? – спросил я, заглядывая в хлев перед тем, как закрыть дверь.

– Да, уж теперь её оттуда не выгонишь, пока он не сдохнет или не пойдет на поправку, – ответил Эрик. – Самое её любимое занятие.

– Как знать, не пробудится ли в нём интерес к жизни просто потому, что она сидит рядом? А без помощи ему не обойтись. Пока инъекция не сделает своё дело, вам надо поддерживать его силы молоком или жидкой кашицей. Лучше всего, конечно, чтобы он пил сам. Но если не сможет, вливайте ему в глотку.

Только осторожнее, а то он может захлебнуться.

На этот раз я мог применить по-настоящему действенное лекарство, что в те времена случалось не так уж часто, а потому бычок Эрика особенно меня интересовал и мне не терпелось узнать, вырвал ли я его из лап смерти. Но я помнил, что результаты проявятся не сразу, и заставил себя выждать пять дней.

И я шёл через двор к хлеву, зная, что через несколько секунд мои сомнения разрешатся раз и навсегда: либо он издох, либо уже поправляется.

Стук моих каблуков по булыжнику не остался незамеченным: над нижней створкой двери возникла голова Джуди с настороженными ушами. Я ощутил прилив торжества: если сиделка на посту, значит, пациент жив. Окончательно я убедился в этом, когда собака на секунду исчезла из виду, а потом без малейших усилий перемахнула через створку и кинулась ко мне, прямо-таки извиваясь от восторга. Она словно пыталась сказать мне, что всё идёт хорошо.

Бычок, правда, ещё лежал, но он обернулся ко мне, и я заметил, что изо рта у него свисает клок сена, зато языка не видно.

– Дело идёт на поправку, а? – сказал Эрик, входя.

– Несомненно. Язык гораздо мягче. И, по-видимому, он уже пытается есть сено?

– Ну, жевать-то он пока ещё толком не может, зато молоко и кашку пьёт вовсю. И вставать уже пробовал, только ноги пока плохо его держат.

Я достал новый флакон йодистого калия и повторил инъекцию. А Джуди снова почти тыкалась носом в иглу и упоённо внюхивалась. Взгляд её был сосредоточенно устремлён на место укола, и она явно старалась не упустить ни одной подробности – во всяком случае, она громко отфыркивалась и опять возобновляла свои исследования.

Когда я кончил, она заняла обычную свою позицию возле головы, и, уходя, я заметил, что она как-то странно покачивается, но потом сообразил, что она, сидя, виляет хвостом, скрытым в соломе.

– Во всяком случае, Джуди довольна, – сказал я.

– Ещё как! – кивнул фермер. – Ей нравится во всё соваться. Она ведь вылизывает каждого новорожденного телёнка, а когда наша кошка котится, так и каждого котёнка.

– Прямо повитуха, а?

– Во-во! И ещё одна странность: она просто живёт на скотном дворе, У неё хорошая тёплая конура, так она в неё и не заглядывает, а спит каждую ночь в соломе рядом со скотиной.

Снова я навестил бычка неделю спустя, и на этот раз, увидев меня, он начал носиться по стойлу, точно скаковая лошадь. Когда, наконец, я, запыхавшись, загнал его в угол и ухватил за морду, во мне всё ликовало. Я сунул пальцы ему в рот: язык стал упругим и уменьшился почти до нормальных размеров.

– Сделаем ещё инъекцию, Эрик, – сказал я. – Если не очистить всё как следует, язык начнёт опять деревенеть. – Я принялся разматывать шланг. – Кстати, я что-то не вижу Джуди.

– Так она, наверное, решила, что он уже выздоровел. Да и нынче у неё другая забота. Вон поглядите!

Я взглянул в дверь и увидел, что Джуди торжественно выступает по двору, неся во рту что-то жёлтое и пушистое, Я вытянул шею.

– Что это она несёт?

– А цыплёнка.

– Цыплёнка?

– Ну да. Вывелись месяц назад. Так старушка решила, что им лучшее место в конюшне. Устроила им там гнездо и всё пробует свернуться вокруг них, только ничего у неё не получается.

Джуди скрылась в конюшне, но вскоре появилась снова и побежала к кучке цыплят, которые весело поклёвывали между булыжниками, осторожно забрала одного в пасть и направилась к конюшне. Оттуда ей навстречу выбежал первый цыплёнок и засеменил к остальной компании.

Усилия её пропадали напрасно, но я не сомневался, что она не отступится – такой уж она родилась, Джуди, собака-сиделка никогда не сменялась с дежурства.

 

 

Глава 57

 

Моё пребывание в госпитале порождало у меня много разных мыслей.

Например, что в моей ветеринарной практике я держу нож, а не лежу под ножом, и это много предпочтительнее.

И мне вспомнилось, с каким удовольствием года за два до войны я занёс скальпель над распухшим собачьим ухом. Тристан, томно облокотившийся о стол, держал анастезионную маску у собачьего носа. В операционную вошёл Зигфрид.

Он бросил беглый взгляд на пациента.

– А, да! Гематома, про которую вы мне рассказывали, Джеймс... – Но тут он посмотрел на брата:

– Боже великий, ну и вид у тебя с утра! Когда ты вчера вернулся?

Тристан обратил к нему бледную физиономию: между опухшими веками еле проглядывали покрасневшие глаза.

– Право, не знаю. Довольно поздно, как мне кажется

– Довольно поздно! Я вернулся с опороса в четыре утра, а ты ещё не явился! Где ты, собственно, был?

– Я был на балу содержателей лицензированных заведений. Отлично, между прочим, организованном.

– Ещё бы! – Зигфрид гневно фыркнул. – Ты ничего не пропускаешь, а?

Банкет метателей дротиков, пикник звонарей, вечер голубеводов и вот теперь – бал содержателей лицензированных заведений! Если где-то есть случай налакаться, уж ты его не упустишь!

Под огнём Тристан всегда проникался особым достоинством, и теперь он закутался в него, как в ветхий плащ.

– Дело в том, – сказал он, – что многие содержатели указанных заведений входят в число моих друзей.

Его брат побагровел.

– Охотно верю. Лучшего клиента, чем ты, у них, наверное, не было и никогда не будет.

Вместо ответа Тристан внимательно проверил анастезионный аппарат.

– И ещё одно, – продолжал Зигфрид. – Я постоянно встречаю тебя с разными девицами. А ведь ты, предположительно, готовишься к экзамену.

– Ты преувеличиваешь! – Тристан оскорбленно посмотрел на него. – Не спорю, я иногда люблю женское общество – как и ты сам!

Тристан свято верил, что нападение – лучший вид обороны, а это был меткий удар: прекрасные поклонницы Зигфрида буквально осаждали Скелдейл-Хаус.

Но старший брат и глазом не моргнул.

– Причём тут я? – рявкнул он. – Я-то сдал все экзамены. Мы говорим о тебе. Ведь это тебя я видел позавчера вечером с новой официанткой из "Гуртовщиков"? Ты тут же юркнул за угол, но я знаю, что это был ты!

Тристан откашлялся.

– Очень возможно. Мы с Лидией друзья. Она очень милая девушка.

– Вполне допускаю. Но мы говорим не о ней, а о твоём поведении. Я требую, чтобы ты проводил вечера дома за учебниками. Хватит напиваться и бегать за юбками! Понятно?

– Более чем! – Тристан изящно наклонил голову и прикрутил клапан анастезионного аппарата.

Зигфрид, тяжело дыша, ещё несколько секунд жёг его взглядом. Такие нотации всегда выматывали его. Потом он быстро повернулся и ушёл.

Едва дверь за ним закрылась, Тристан весь поник.

– Пригляди за аппаратом, Джим, – просипел он, пошёл к раковине в углу, налил в мензурку холодной воды и выпил её одним долгим глотком. Потом смочил кусок ваты и приложил его ко лбу.

– Ну зачем ему понадобилось приходить именно сейчас? Я просто не в силах слушать упрёки в повышенном тоне. – Он взял флакон таблеток от головной боли, сунул в рот несколько штук и запил их ещё одним гигантским глотком. – Ну ладно, Джим, – пробормотал он, вернувшись к аппарату, – будем продолжать.

Я вновь нагнулся над спящей собакой. Это был скотч-терьер по кличке Хэмиш, и его хозяйка, мисс Уэстермен, привела его к нам два дня назад.

В прошлом она была учительницей, и я не раз думал, что поддерживать дисциплину в классе ей, вероятно, не составляло ни малейшего труда. Холодные белёсые глаза смотрели на меня чуть ли не сверху вниз, а квадратный подбородок и мощные плечи довершали сокрушающее впечатление.

– Мистер Хэрриот! – скомандовала она. – Я хочу, чтобы вы посмотрели Хэмиша. Надеюсь, ничего серьёзного нет, но ухо у него распухло и стало очень болезненным. У них ведь там не бывает... э... рака, не так ли? – На мгновение стальной взгляд дрогнул.

– Ну, это крайне маловероятно, – сказал я, приподнял чёрную мордочку и осмотрел обвисшее левое ухо. Собственно говоря, вся его голова казалась перекошенной, словно от боли.

Очень бережно я взял ухо и легонько провёл указательным пальцем по тугой припухлости. Хэмиш взвизгнул.

– Понимаю, старина. Очень больно. – Повернувшись к мисс Уэстермен, я чуть не боднул её – так низко коротко остриженная седая голова наклонялась к пёсику.

– У него гематома ушной раковины, – сказал я.

– А что это такое?

– Ну... мелкие кровеносные сосуды между кожей и надхрящницей разрываются и кровь, вытекая, образует вот такое вздутие.

Она погладила косматую угольно-чёрную шерсть.

– Но что вызывает этот разрыв?

– Обычно экзема. Он последнее время, наверное, часто встряхивал головой?

– Да, пожалуй. Я как-то не обращала внимания, но теперь, когда вы спросили... Словно у него что-то застряло в ухе, и он старается вытряхнуть помеху.

– Это и вызвало разрыв сосудов. Да, у него действительно есть небольшая экзема, хотя для его породы это редкость.

Она кивнула.

– А лечение?

– Боюсь, тут помогает только операция.

– Боже мой! – Она прижала ладонь ко рту. – А без неё никак нельзя?

– Не тревожьтесь, – сказал я. – Надо только выпустить кровь и подшить отслоившуюся кожу. Если этого не сделать, он будет мучиться ещё долго, а ухо навсегда останется изуродованным. Такому красавчику это совсем ни к чему.

Говорил я вполне искренне. Хэмиш был отличным образчиком своей породы.

Шотландские терьеры – удивительно симпатичные собаки, и я очень жалею, что теперь они почти исчезли.

После некоторых колебаний мисс Уэстермен дала согласие, и мы договорились, что я прооперирую его через два дня. Явившись с Хэмишем к условленному часу, она положила его мне на руки, несколько раз погладила по голове, а потом посмотрела на Тристана и снова на меня.

– Вы ведь его побережёте? – сказала она, выставив подбородок и устремив на нас белёсые глаза. На мгновение я почувствовал себя гадким шалунишкой, которого застигли на месте преступления, и, по-видимому, Тристан тоже испытал нечто подобное – во всяком случае, когда бывшая учительница удалилась, он тяжело перевёл дух и пробормотал:

– Чёрт подери, Джим, с ней шутки плохи! Не хотел бы я попасть ей под сердитую руку.

Я кивнул.

– Согласен. А на своего пса она не надышится, так что давай постараемся.

Когда Зигфрид вышел, я приподнял ухо, которое теперь напоминало надутый колпачок, сделал надрез по внутренней поверхности ушной раковины, подставил эмалированную кювету под брызнувшую кровь, а затем выдавил из раны несколько больших сгустков.

– Не удивительно, что малыш визжал, – заметил я. – Ну да когда он проснётся, ему уже будет легче.

Полость между кожей и надхрящницей я заполнил сульфаниламидом, а затем начал шить с пуговками. Без них кровь могла просочиться в полость, и через несколько дней возникла бы новая гематома. Когда я только начал оперировать ушные гематомы, я вкладывал в полость марлевый тампон, после чего прибинтовывал ухо к голове. Чтобы удержать повязку на месте, хозяева нередко надевали на собак смешные чепчики, но это мало помогало и непоседливые собаки скоро срывали чепчик вместе с повязкой.

Пуговки были гораздо надёжнее: расслоившиеся ткани плотнее прилегали друг к другу, и это снижало возможность смещения.

К обеду Хэмиш очнулся и, хотя был ещё немного сонным, казалось, испытал довольно большое облегчение от того, что его ухо вновь стало плоским. Утром мисс Уэстермен предупредила, что уезжает на весь день, и обещала забрать его вечером. Чёрный пёсик, чинно свернувшись в своей корзинке, философски поджидал хозяйку.

За чаем Зигфрид посмотрел через стол на брата.

– Тристан, я на несколько часов уезжаю в Бротон, – сказал он. – Будь добр, останься дома и отдай мисс Уэстермен её терьера. Когда она за ним заедет, я точно не знаю. – Он положил себе ложку джема. – Ты можешь приглядывать за Хэмишем и одновременно заниматься. Пора тебе провести дома хотя бы один вечер.

Тристан кивнул:

– Хорошо. Я останусь.

Но я заметил, что сказал он это без всякой радости.

Когда Зигфрид уехал, Тристан потёр подбородок и задумчиво уставился на темнеющий сад за стеклянной дверью, – Это очень не вовремя, Джим.

– А почему?

– Лидия нынче вечером свободна, и я обещал с ней встретиться. – Он тихонько засвистел. – Жаль упускать случай, когда всё идёт так хорошо.

По-моему, я ей очень нравлюсь. Она стала уже совсем ручной.





Дата добавления: 2015-03-31; Просмотров: 56; Нарушение авторских прав?;


Нам важно ваше мнение! Был ли полезен опубликованный материал? Да | Нет



ПОИСК ПО САЙТУ:


Читайте также:



studopedia.su - Студопедия (2013 - 2017) год. Не является автором материалов, а предоставляет студентам возможность бесплатного обучения и использования! Последнее добавление ip: 54.221.73.186
Генерация страницы за: 0.101 сек.