Заказ 3210 6 страница

тогда как твоя вполне может увенчаться успехом:
духовные роды человека зависят от nius formatiyue¹'
воли, а это во власти самого человека. •"..<, _Vj

Что же страшит тебя? Тебе, ведь, предстоит ро­дить не другого человека, а самого себя. Я хорошо знаю, впрочем, что тут есть от чего придти в серьез­ное волнение, граничащее с душевным потрясением,;: минута, когда человек сознает свое вечное значение,, самый-знаменательный момент в жизни. Человек^ чувстувет себя как-будто захваченным чем-то,гроз­ным и неумолимым, чувствует себя пленником на веки, чувствует всю серьезность, важность и. беспо­воротность совещающегося в нем процесса, резуль­татов которого нельзя уже будет изменить или унич­тожить во веки веков, несмотря ни на какие сожале­ния и усилия. В эту серьезную, знаменательную ми­нуту человек заключает вечный союз с вечной силой_Л смотрит на себя самого, как на объект, сохраняще-го значение во веки веков, сознает себя тем, что од есть, т..е. в действительности сознает свое вечное и истинное значение, как человека. Но можно, ведь, и не допустить себя пережить такую минуту! Да вот тут-то и есть «или-илн», тут то и предстоит человеку сделать выбор. Позволь же мне поговорить с тобою так, как я никогда не решился бы заговорить в присутствии третьего лица, во-вторых потому, что я не имею на это право, а во-вторых потому, что я по­веду речь о будущем. Если ты вообще не желаешь-думать о выборе, если желаешь вечно тешить свою душу погремушками остроумия и тщеславием ума — да будет так: бросай родину, путешествуй, отправ­ляйся в Париж, отдайся журналистике, домогайся улыбок изнеженных женщин, охлаждай их разгоря^:. ченную кровь холодным блеском своего остроумия, пусть гордой задачей твоей жизни станет борьба со-скукой праздной женщины и с мрачным раздумием расслабленного сластолюбца, забудь свои детские годы, забудь былую детскую кротость и чистоту ду­шевную, забудь безгрешность мысли, заглушай в груди всякий святой голос, прожигай жизнь среди блестящей светской суеты, забудь о своей бессмерт­ной душе, выжми из нее все, что только можно; ко-

гда же сила изобретательности иссякнет — в Сене хватит воды, в магазинах пороху, да и компаньоны надутся всегда и всюду. Если же не можешь, не хо­чешь избрать этот путь,— а ты и не можешь и не Хочешь — то собери все свои силы, гони прочь вся­кую мятежную мысль, дерзающую восстать против всего лучшего в твоем существе, презирай ничтоже­ство, завидующее твоим умственным дарованиям и желающее само завладеть ими, чтобы злоупотреб­лять ими во сто крат хуже тебя, презирай лицемер­ное благонравие, несущее бремя жизни лишь поне­воле и тем не менее требующее себе за это уваже­ние, но не презирай самой жизни, уважай каждое искренее стремление, всякую скромную не желаю­щую выставляться на показ деятельность, прежде всего уважай женщину! Поверь мне, что спасение идет все-таки от женщины, как нравственная порча от мужчины. Я — семьянин и потому, может быть, пристрастен, но глубоко убежден, что, если женщина и погубила человека однажды, то она зато с тех пор и не перестает честно и ревностно искупать свою ви­ну, так что из 100 заблудших мужчин 99 спасаются, благодаря женщине, и лишь один непосредственно Высшей Благодатью.

Словом, если согласишься со справедливостью признаваемого мною положения, что мужчина вооб­ще свойственно заблуждаться, женщине же оставать­ся в безмятежном покое чистой непосредственности, то легко согласишься и с тем, что женщина вполне искупила содеянное ею когда-то зло.

Так что же тебе теперь делать? Иные, может быть, посоветовали тебе, жениться, на том основа­нии, что тогда у тебя появятся иные заботы и мыс­ли; совершенно верно, но вопрос в том, насколько годен для тебя этот совет? Ведь как бы там ты не думал о женщине, ты все-таки настолько рыцарь в душе, что не позволишь себе жениться ради одной только упомянутой причины, да и кроме того, если уж ты сам не в состоянии справиться с собой, то вряд ли ты найдешь кого другого, способного взять тебя в руки. Или может, быть, тебе посоветовали бы поступить на службу, сделаться дельцом, вообще трудиться, так как труд развлекает человека и за­ставляет его позабыть о своей меланхолии. Может

1 Созидающая попытка.

статься, тебе бы и удалось забыться в труде, но не исцелиться: минутами меланхолии прорвется тем сильнее, тем ужаснее, что застанет тебя врасплох,, чего не было еще до сих пор. К тому же, каковы бы ни были твои понятия о жизни и деятельности чело­веческой вообще, себя самого ты все-таки ставишь-слишком высоко, "чтобы позволить себе приняться за? какое-нибудь дело только по вышеприведенной при­чине,— это поставило бы тебя в такое же фальшивое; положение, как и женитьба. Так что же тебе де­лать? У меня лишь один ответ: предаться истинному-отчаянию.

Я — семьянин, крепко привязанный к своей-жене,, детям, к жизни, красоту которой буду непрестанно» восхвалять, следовательно, ты можешь быть уверен­ным, что такой совет дается тебе не экзальтирован­ным и страстным юношей, желающим увлечь тебя &. круговорот страстей, или злобным духом, насмехаю­щимся над несчастным, потерпевшим жизненное кру­шение. Я указываю тебе на отчаяние, не как на сред­ство утешения, или состояние, в котором ты должегг остаться навсегда, но как на подготовительный ду­шевный акт, требующий серьезного напряжения ir сосредоточения всех сил души. Я глубоко убежден в» необходимости этого акта, дающего человеку — ие-, тинную победу над миром; ни один человек, не вку­сивший горечи истинного отчаяния, не в состоянии схватить истинной сущности жизни, как бы прекрас-' на и радостна ни была его собственность. Предайся отчаянию, и ты не будешь более обманывать окру­жающий тебя мир, не будешь • более бесполезным^ обителем мира, хотя и победишь его: я, например,, надеюсь, имею право считать себя добрым и полез­ным семьянином, а между тем и я отчаивался.

Смотря на твою жизнь с этой точки зрения, я скажу, что ты еще счастлив: крайне важно, чтобы' человек в минуту отчаяния не ошибся во взгляде на жизнь,—это также опасно для него, как для роже­ницы засмотреться на что-нибудь уродливое. Тот, кто отчаивается из-за отдельной частности, рискует, чт& его отчаяние не будет истинным, глубоким отчаянием, а простой печалью, вызванной отдельным лишением. Тебе не приходится отчаиваться подобным образом,—-ты не терпишь никаких лишений, у тебя есть все,1

что нужно. Не будет истинным и отчаяние того, кто ошибся во взгляде на жизнь в минуту отчаяния, предположив, что несчастье человека не в нем самом, я в совокупности внешних условий: подобного рода отчаяние ведет к жизнененависти, между тем как истинное отчаяние, помогая человеку познать себя самого, напротив, заставляет его проникнуться лю­бовью к человечеству и жизни. Человеку, доведен­ному до отчаяния пороками, преступлениями и угры­зениями совести, тоже трудно познать истинное от­чаяние, через которое постигается и истинная ра­дость.

Итак, отчаивайся! Отчаивайся всей душой, всеми помышлениями! Чем долее ты будешь медлить, тем тягостнее будут условия, требование же останется прежним. Я настаиваю на этом требовании, как на­стаивала на своем требовании женщина, предлагав­шая Тарквинию купить у нее собрание ценных книг: не получая от него согласия выдать ей требуемую ею сумму, она сожгла третью часть книг и продол­жала требовать за остальные ту же цену; не получив -ее и на этот раз, она сожгла еще треть и потребова­ла ту же сумму за одну оставшуюся треть, на что Тарквинию и пришлось согласиться.

Условия твоей жизни довольно благоприятны для истинного отчаяния, но бывают и еще более благо­приятные. Представь себе такого же даровитого; как ты Молодого человека и представь, что он полюбил так искренно и глубоко, как самого себя. Представь затем, что на него нашла минута раздумья, и он спросил себя, что в сущности составляет основу его жизни и что — ее? Он знает, что связующим элемен­том является между ними любовь, но знает также, что в остальном между ними огромное различие. Де­вушка может быть красавицей, но он не признает существенного значения за красотой,— красота так недолговечна; девушка может быть жизнерадостной, •веселой, но и это не может иметь в его глазах суще-■ственого значения; сам же он обладает силой разви­того ума и сознает все значение этого. Он хочет лю­бить девушку истинной любовью, а потому и думает, что лучше не тревожить ее чистой непосредственнос­ти, не стараться сделать ее соучастницей напряжен-«ной работы его ума,—к тому же ее кроткая душа и

не требует этого. В этом то, однако, и заключается: самое существенное различие между ними, которое— как он сам чувствует — должно быть уничтожено,. если он хочет любить девушку истинной любовью. И вот он предается отчаянию. Отчаивается он не ра­ди себя: он ведь любит девушку, как самого себя. Мало-помалу отчаяние уничтожит в нем все лишнее, ненужное, суетное, и приведет его к сознанию своего вечного значения, т. е. к тому, что он обретет себя, как человека: обретя же себя, он обретет и люби­мую девушку. Что значит счастье рыцаря-победителя, возвратившегося из опаснейшего похода, в сравне­нии со счастьем, которое ожидает человека, вышед­шего победителем из борьбы с плотью и ее тщеслав­ными стремлениями? Это счастье доступно, однако, всем людям без различия. Молодому человеку, ко-' нечно, не придет в голову, сгладить различия между собой и любимой девушкой путем намеренного оту­пления или приостановки развития собственного ума; он сохранит все преимущества своего ума, но присое­динит к ним внутреннее сознание своего равенства, как человека, со всяким другим человеком, хотя бы и менее развитым умственно. Можно также взять в пример глубоко религиозного человека, впавшего в отчаяние, по причине глубокой, полной сожаления любви к человечеству; отчаяние его будет продол­жаться лишь до тех пор, пока он не постигнет «аб­солютного» значения человека, уничтожающего все временные различия и делающего человека равным человеку, независимо от того — сплюснут его лоб или же может поспорить своей гордой выпуклостью с са­мим сводом небесным.

У тебя вообще часто являются счастливые и строумные идеи, ты мастер изобретать словечки, сы_:". пать забавными шутками,— оставь все это при себе, _<(мне ничего этого не нужно,, я прошу тебя только по­крепче держаться за одну идею, убеждающую меня в сродстве наших умов. Ты не раз говорил, чтоiмень­ше всего на свете желал бы быть поэтом, так. как жизнь поэта равняется в сущности принесению себя в жертву. Со своей стороны, я не отрицаю, что дей­ствительно были поэты, которые обрели себя прежде, чем начали творить, или же обрели себя через твор­чество, но не стану отрицать и того, что поэт, если

он — только поэт, живет как бы в потемках; причи­ной то, что отчаяние его не доведено до конца, что душа его вечно трепещет в отчаянии, а дух тщетно» стремится к просветлению. Поэтический идеал не есть поэтому истинный идеал, а лишь воображаемый. Если дух в своем стремлении к вечному и бесконеч­ному просветлению встречает преграды, он останав­ливается на полдороге, любуется небесными образа­ми образами, отражающимися в облаках, и плачет над их недолговечностью. Жизнь поэта, как толька поэта, оттого, следовательно, так и несчастлива, что она подымает его над обыкновенной земной жизнью и в то же время не в силах вознести его в вечное царство духа. Поэт видит идеалы, но для того, что­бы наслаждаться их лицезрением, он должен бежать из мира: он не может носить в себе эти божествен­ные образы среди жизненной суеты, не может спо­койно следовать своим путем без того, чтобы • не быть задетым окружающими его каррикатурами; можно ли после этого и требовать от него воспроизведения истинных идеалов. Поэт бывает также предметом презренного сожаления со стороны людей, считаю­щих, что все благополучие именно в их твердой осед­лости в низменном, конечном мире плоти. Ты как то выразился однажды, под впечатлением минутного-уныния, что не мало найдется людей, считающих те­бя человеком вполне поконченным, которого можно,, пожалуй, признать «головой», но совершено беспо­лезной для общества. Действительно, на свете много ничтожных людей, которые готовы отделаться таким приговором от всякого, кто хоть чуть выдается над низким уровнем их среды. Не обращай, однако, на них внимания, не вступай с ними в борьбу, даже не презирай их,— «не стоит», твое любимое выражение здесь как раз у места. Раз, однако, ты не хочешь быть поэтом, для тебя нет другого исхода, кроме указанного уже мною — отчаяния.

Итак, выбирай отчаяние: отчаяние само по себе есть уже выбор, так как, не выбирая, можно лишь сомневаться, а не отчаиваться; отчаиваясь, уже вы­бираешь, и выбираешь самого себя, не в смысле вре­менного, случайного индивидиуума, каким ты явля­ешься в своей-природной непосредственности, но в своем вечном, неизменном значении человека.

Постараюсь хорошенько выяснить тебе это послед­нее положение. В новейшей философии более чем достаточно сказано о том, что всякое мышление на­чинается с сомнения, и тем не менее я напрасно ис­кал у философов указаний на различие между сомне­нием и отчаянием. Попытаюсь же указать на это раз­личие сам, в надежде помочь тебе этим, вернее опре­делить твое положение. Я далёк от того, чтобы счи­тать себя философом, я не мастер, подобно тебе, жонглировать философским категориями и положе­ниями, но истинное значение жизни должно ведь быть доступно пониманию и самого обыкновенного челове­ка. По-моему, сомнение — отчаяние мысли; отчая­ние— сомнение личности. Вот почему я так крепко держусь за высказанное мною требование выбора: это требование — мой лозунг, нерв моего мировоз­зрения, которое я составил себе, хотя и не составил никакой философской системы, на что, впрочем, и не претендовал никогда. Сомнение есть внутреннее дви­жение, происходящее в самой мысли, при котором личности остается только держаться по возможности безразлично или объективно. Положим теперь, что движение это будет доведено до конца, мысль дой­дет до абсолюта и успокоится на нем, но это успоко­ение не будет уже обусловлено выбором, а необхо­димостью, обуславливавшей в свое время и самое сомнение. Так вот в чем это великое значение со­мнения, о котором столько кричали и которое так превозносили люди, едва понимавшие сами о чем го­ворили. Раз, однако, сомнение надо понимать, как необходимость, это уже показывает, что в данном движении участвует не вся личность. Поэтому и спра­ведливо, если человек говорит: хотел бы верить, да не могу,— я должен сомневаться. И поэтому же не­редко можно встретить, среди «сомневающихся», лю­дей с известными положительными воззрениями, не­зависимыми от главного настроения их мысли; такие люди являются вполне добросовестными и полезны-членами общества, ни мало не сомневающимися в значении долга и обязанностей человеческих и не пренебрегающими никаким достойными сочувствия, привязанностями и влечениями. С другой стороны в наше время можно встретить людей, отчаивающихся в душе и все-таки победивших свои сомнения. Осо-

бенно поражают меня в этом отношении неко­торые немецкие философы. Их мысль доведена до высшей степени объективного спокойствия, и все-таки они живут в отчаянии. Они только развле­кают себя чистым объективным мышлением, являю­щимся едва ли не самым одуряющим из всех спосо­бов и средств, к которым' человек прибегает для раз­влечения: абстрактное мышление требует ведь воз­можного обезличения человека. Сомнения и отчая­ние принадлежат таким образом к совершенно раз­личным сферам, приводят в движение совершенно. различные области душевные. Я, однако, не удовлет­ворюсь еще подобным определением,— оно ставит сомнение и отчаяние на соответствующие друг дру­гу чашки весов, а это не должно быть. Отчаяние вы­ражает несравненно более глубокое и самостоятель­ное чувство, захватывающее в своем движении го­раздо большую область, нежели сомнение: отчаяние охватывает всю человеческую личность, сомнение же только область мышления. Прославленная объектив­ность сомнения именно и выражает его несовершен­ство. Сомнение дробится в преходящих различиях, отчаяние же абсолютно. Для того, чтобы сомневать­ся нужен талант, не нужный для того, чтобы отчаи­ваться,— талант сам по себе выражает различие, все же имеющее значение, лишь благодаря различию не может никогда стать абсолютным; абсолютному со­ответствует лишь абсолютное. Отчаиваться может и молодая девушка, которая уж меньше всего пред­ставляет собой мыслителя, и никому и-■'в голову не придет назвать первого или вторую— «скептиками». Причиной того, что человек, покончивший с сомне­ниями, успокоившийся в этом отношении, может все-таки отчаиваться, то, что он желает придаться истин­ному глубокому отчаянию. Отчаяние вообще в воли самого человека, и, чтобы воистину отчаяться, нуж­но воистину захотеть этого: раз, однако, воистину захочешь отчаяться^ то воистину и выйдешь из отчая­ния: решившись на отчаяние, решается, следователь­но, н*а выбор, т. е. выбирает то, что дается отчая­нием— познание себя самого, как человека, иначе говоря — сознание своего вечного значения. Воисти­ну умиротворить человека, привести его к истинному спокойствию может лишь отчаяние, но необходи-

гмость не играет тут никакой роли,— отчаяние есть вполне свободный душевный акт, приводящий чело­века к познанию абсолютного. И в этом отношении нашему времени (если я вообще смею иметь о нем суждение,— я знаю его лишь из газет, некоторых со­чинений и разговоров с тобой) суждено, по-моему, сделать большой шаг вперед. Недалеко, может быть, и то время, когда люди дорогою ценой приобретут убеждение, что исходной точкой для достижения аб­солюта, является не сомнение, а отчаяние.

Возвращаюсь теперь к значению выбора. Выби­рая абсолют, я выбираю отчаяние, выбирая отчаяние, я выбираю абсолют, потому что абсолют это— я сам; я сам полагаю начало абсолюту, т. е. сам вы­ражаю собой абсолют, иначе говоря: йыбирая абсо­лют, я выбираю себя; полагая начало абсолюту, я полагаю начало себе. Если я забуду, что второе вы­ражение столь пе абсолютно, как и первое, то мое положение о значении выбора будет неверным, как верность его зависит именно от тождественности обо­их выражений. Выбирая, я не полагаю начала выби­раемому, оно должно уже быть положено раньше, иначе мне нечего будет и выбирать, и все-таки если бы я не положил начала тому, что выбрал, я не вы­брал бы его в истинном смысле слова. Предмет вы­бора существует прежде, чем я приступаю к выбору, иначе мне не на чем было остановить своего выбора, и в то же время этого предмета не существует, но он начинает существовать с момента выбора, иначе мой выбор был бы иллюзией.

Но что же я собственно выбираю? Я выбираю аб-• солют. Что же такое абсолют? Это я сам, в своем вечном значении человека; ничто другое и не может быть абсолютным предметом выбора: выбирая что-нибудь иное, конечное, я выбираю его лишь относи­тельно, в сравнении с чем-либо другим конечным: абсолют же является и абсолютам предметом вы­бора.

А что такое мое «сам» или мое «я»? Если речь идет о первом проявлении этого понятия, то первым выражением для него будет: это самое абстрактное и вместе с тем самое конкретное из всего —свобода. Чтобы пояснить вышесказанное, позволь мне'**поде­литься здесь с тобой одним наблюдением. Часто

можно слышать, как люди, недовольные жизнью, от­водят душу, высказывая различные желания; неко­торые из этих желаний совершенно случайные и ни­чего не объясняющие, поэтому пропустим их и оста­новимся на следующих: «будь у меня ум такого-то человека», «талант такого-то» и т. п. или, чтобы взять самое крайнее желание: «будь у меня твер­дость характера такого-то». Подобные желания мож­но услышать на каждом шагу, но слышал ли ты ко­гда-нибудь, чтобы человек серьезно пожелал стать другим человеком? Напротив, чти «неудачники» тем именно и отличаются, что крепко накрепко держат­ся за самих себя, за свое «я», и, несмотря на все свои страдания, ни за что на свете не желали бы превратиться в других людей. Подобные люди в сущности довольно близки к истине,— они точно чув­ствуют, что вечное значение личности познается не в ^благоденствии, а в страданиях, отсюда их бессо­знательное довольство своим положением, выра­жающееся тем, что они предпочитают оставаться са­мим собою, сохранить свое «я» при всяких обстоя­тельствах. Высказывая различные желания, они полагают остаться по-прежнему самими собою, как бы ни было велико имеющее произойти с ними, по их желанию, изменение; иначе говоря, они смотрят на свое «я» как на абсолют, независимый ни от каких изменений внутренних и внешних условий. Впослед­ствии я выясню заблуждение, в котором находятся подобные люди, теперь же остановлюсь пока на абс­трактном определении этого «я», делающего челове­ка тем, что он есть. Как уже сказано, это — свобода. Исходя из этой точки зрения, можно дойти до само­го убедительного доказательства вечного значения v личности: ведь самоубийца и тот в сущности не же­лает избавиться от своего «я»,—он только желает найти иную форму для этого «я»; поэтому вполне и возможно встретить между самоубийцами людей, как нельзя более верующих в бессмертие души и решаю- | щихся на самоубийство лишь вследствия того, что 1 они думают этим шагом выйти из своего запутанного / земного положения и найти высшую абсолютную форму для своего духа.

Причиной того, что человек полагает сохранить свое «я» во всей его неприкосновенности, несмотря ни

9 Заказ 3210

на какие мгновения в нем, другими словами, смотрит на самую сущность своей души, как на какую-то алгебраическую величину, которая может означать, что угодно — является то, что человек вообще нахо­дится в ложном положении и не имеет надлежащего понятия о своем «я». И тем не менее в самом недо­мыслии такого человека все-таки мелькает сознание вечного значения личности. Тот же, кто принял вер­ное положение и выбрал себя самого, в абсолютном смысле.будет воистину смотреть на свое «я», как на абсолют,—он ведь выбрал себя самого, а не другого. Выбираемое им «я» бесконечно конкретно, потому что это «я» — он сам, и все-таки оно абсолютно от­личается от его прежнего «я», так как теперь он его абсолютно выбрал. Этого «я» не было прежде, оно явилось лишь с выбором, и в то же время оно было* потому что ведь это — он сам.

Выбор имеет таким образом двоякий и противоре­чивый смысл: с одной стороны выбираемое не суще­ствовало раньше, т. к. является лишь с выбором, а с другой стороны выбираемое существовало, т. к. ина­че нечего было бы и выбирать. Если бы выбираемое не существовало, но становилось абсолютным лишь благодаря выбору, то я не выбирал бы, а творил, на я не творю, а лишь выбираюсебя самого. Поэтому, как вся природа создана из ничего, так и я сам, как непосредственная личность, создан из ничего; как олицетворение же свободного духа, я начинаю суще­ствовать лишь благодаря принципу -противополож­ности, т. е. выбору своего «я».

Выбрав свое «я», человек открывает, что это «я» имеет свою историю, тождественную с историей са­мого человека. Каждый человек имеет свою историю, отличающуюся от всех других, т. к. она слагается из совокупности его отношений ко всем другим людям и ко всему человечеству; в такой истории может быть много горестного, и все же, только благодаря ей, че­ловек является тем, что он есть. Для того, чтобы решиться выбрать себя самого, нужно поэтому обла­дать мужеством: выбор только, по-видимому, спо­собствует наибольшему обособлению человеческой личности, на самом же деле, благодаря выбору, че­ловек еще крепче срастается с корнем, на котором рядом с ним держится и все человечество. Вот эта

9*

то мысль и страшит человека; тем не менее, другого исхода, кроме выбора, для него нет, влечение к сво­боде заставляет его выбрать себя самого и бороться за обладание выбранным, как за спасение души,— да в этом и есть спасение его души — и в то же вре­мя он не может отказаться ни от чего, даже самого горького и тяжелого: лежащего на нем, как отпрыс­ке того же грешного человечества; выражением же этой борьбы за это обладание является — раская­ние, человек мысленно перебирает все свое прошлое, затем прошлое своей семьи, рода, человечества и, на­конец, доходит до первоисточника, до самого Бога, и тут-то обретает и самого себя. Только под этим ус­ловием может человек выбрать себя самого, и это единственное условие, на которое согласен он сам, так как лишь оно ведет к абсолютному выбору.— Что такое человек без любви? Есть, однако, много родов любви: отца любишь иначе,, чем мать, жену опять иначе, чем мать, жену опять иначе, словом, различных лиц и любишь и выражаешь им эту лю­бовь по разному. Бога* тоже любишь, но любовь к Богу может быть лишь одна, и выражением ее может служить лишь раскаяние. Если люблю Его, не раска­иваясь, то я и не люблю Его истинною, абсолютною любовь, всем своим существом. Между тем, всякая иная любовь к абсолюту —- недоразумение: если, даже взять так восхваляемую людьми любовь мысли к абсолюту, то и она не будет истинной абсолютной лю­бовью, т. к. обусловливается необходимостью: как же скоро я люблю свободно и люблю Бога, я и рас­каиваюсь, хотя бы у меня и не было никаких причин других для раскаяния, кроме той, что Он возлюбил меня раньше, чем я Его. Лишь выбирая себя греш­ным, виновным перед Богом, выбираешь себя абсо­лютно,— если вообще абсолютный выбор не должен равняться самосозданию. Человек должен раска­иваться и в грехах отцов, перешедших на него, так как лишь путем раскаяния он выбирает себя самого. Личное «я» человека находится как бы вне его и должно быть приобретено им посредством раскаяния; это раскаяние выражает ведь его любовь к Богу и к своему «я», которое он и принимает, наконец, из рук Вечного Первоисточника.

Все вышеизложенное не есть плод какой-нибудь особенной, профессорской мудрости; все это доступ­но пониманию любого желающего, поэтому и выска­зано быть может также любым желающим. Я сам постиг все это не на профессорских лекциях, а сидя в своей комнате, или, если хочешь, в детской. Смот­ря на веселую беготню мбего маленького сына, я часто думаю: кто знает, не перешли ли к нему от меня какие-либо дурные качества? Видит Бог, я за­бочусь о его воспитании, сколько могу, но не это-успокаивает мои тревожные мысли, а сознание, что и в его жизни настанет некогда минута, когда его-дух созреет для выбора, и он, выбирая себя самого, раскаится в том грехе, который, может быть, будет тяготеть на нем по моей вине.

Так вот что, по моему простому разумению, зна­чит выбирать и раскаиваться. Неприлично любить молодую девушку, как мать, или мать, как молодую, девушку. Всякая любовь должна иметь свою особен­ность, и любовь к Богу тоже имеет свою абсолютную особенность, выражающуюся в раскаянии. Что же» сравнении с этой любовью всякая другая? — Не бо¹ лее, как детский лепет. Я не экзальтированный юно­ша, который стремится распространить свои теории, я семьянин и все-таки не боюсь, даже в присутствии: жены моей, повторить то же самое: в сравнении с раскаянием всякая любовь лишь детский лепет. И' тем не менее я знаю, что я хороший семьянин, про­должающий бороться под победоносным знаменем первой любви, знаю, что и подруга моя разделяет мой взгляд, а потому и люблю ее еще крепче. По той же причине я и отказался бы от безумной любви молодой девушки, не разделяющей этого взгляда.

Я знаю, что требуемый мною шаг опять таки мо­жет увлечь человека на ложный путь, но знаю также и то, что не так легко упасть человеку, ползающему по земле, как храбрецу, взбирающемуся на вершины гор, или не так легко заблудиться тому, кто век свой сидит за печкой, как тому, кто.смело пускается в дальний путь; я знаю все это, а потому и настаиваю на своем требовании.

Ученые богословы, без сомнения,, сумели бы наго­ворить на эту тему очень, очень много; я к ученым не принадлежу и вдаваться в подробности не стану, а

постараюсь лишь пояснить высказанное мною выше замечанием, что истинное свое выражение раскаяние обрело лишь в христианстве. Благочестивый еврей также чувствовал на себе бремя грехов предков, но не так глубоко, как христианин: еврей не раскаи­вался в них, а потому не мог и выбирать себя абсо­лютно; грехи предков тяготели на нем, он изнемогал под их бременем, но не мог освобидться от них,— это может лишь тот, кто абсолютно выбирает себя самого с помощью раскаяния. Чем больше свободы дано человеку, тем больше лежит на нем и ответст^ венности, и в этом то и заключается тайна блажен­ства; тот же, кто не хочет взять на себя грехов пред­ков и раскаяться в них, высказывает, если и не тру­сость^ то малодушие, если и не полное душевное ни­чтожество, то мелочность и недостаток великодушия.

Дата добавления: 2015-05-08