Студопедия

КАТЕГОРИИ:


Архитектура-(3434)Астрономия-(809)Биология-(7483)Биотехнологии-(1457)Военное дело-(14632)Высокие технологии-(1363)География-(913)Геология-(1438)Государство-(451)Демография-(1065)Дом-(47672)Журналистика и СМИ-(912)Изобретательство-(14524)Иностранные языки-(4268)Информатика-(17799)Искусство-(1338)История-(13644)Компьютеры-(11121)Косметика-(55)Кулинария-(373)Культура-(8427)Лингвистика-(374)Литература-(1642)Маркетинг-(23702)Математика-(16968)Машиностроение-(1700)Медицина-(12668)Менеджмент-(24684)Механика-(15423)Науковедение-(506)Образование-(11852)Охрана труда-(3308)Педагогика-(5571)Полиграфия-(1312)Политика-(7869)Право-(5454)Приборостроение-(1369)Программирование-(2801)Производство-(97182)Промышленность-(8706)Психология-(18388)Религия-(3217)Связь-(10668)Сельское хозяйство-(299)Социология-(6455)Спорт-(42831)Строительство-(4793)Торговля-(5050)Транспорт-(2929)Туризм-(1568)Физика-(3942)Философия-(17015)Финансы-(26596)Химия-(22929)Экология-(12095)Экономика-(9961)Электроника-(8441)Электротехника-(4623)Энергетика-(12629)Юриспруденция-(1492)Ядерная техника-(1748)

Часть I. Главные психические функции и анатомо-физиологическое устройство. 10 страница




Одного мужчину звали Герлахом, другой был его другом по имени Гаммертингер. В состоянии психоза она слышала Герлаха, говорящего голосом Гаммертингера.

Мы имеем дело с вытеснением в случае с пациенткой, которая с омерзением отказывалась от своего положения в качестве «опоры», хозяйки дома и с тех пор испытывала непреодолимое отвращение ко всему, что было похоже на опору, на палку. В другом случае пациентка чувствовала отвращение и страх перед имеющими форму рожка овощами, которые кладут в суп (Suppeneinlagen), потому что когда-то она была напугана быком, гениталии и рога которого произвели на нее особенное впечатление. Можно было бы также сказать: рожок является символом быка. Но о символических образованиях шизофреников следует сказать то же самое, что и о символических образованиях первобытных людей: в их сознании не бывает законченного абстрактного понятия наряду с его образным подобием, как это имеет место у культурного человека, когда он говорит: «Рог есть символ мужественности», причем конкретное понятие «рог» обозначает абстрактное «мужественность». Но эти шизофренические символы, как и символы первобытного человека и символы сновидений, представляют собой продукты незаконченного мышления, они являются предварительными образными стадиями понятий, которые сами уже более не образуются. Чувственный синтез образов, который в мышлении здорового культурного человека совершается в «сфере», т. е. на темной периферии сознания за абстрактным понятием, при шизофреническом мышлении занимает место абстрактного понятия в центре духовного поля зрения. Когда шизофреник видит огонь и телесно ощущает себя обжигаемым последним, здоровый говорит: «Я чувствую любовь и полон мыслями о ней». Горение и огонь (стереотипный символ любви в старой народной песне) у здорового человека относятся к сфере представлений о любви, т. е. к комплексам образов, которые дают смутный отзвук, когда произносят слово «любовь». У шизофреника отсутствует именно абстрактное понятие «любовь» и на его место из «сферы» в центр сознания выдвигается комплекс образов «огонь»; и так как он замещает что-то действительное, в данном случае чувство любви, то сопровождается также положительным суждением о реальности и действительно переживается галлюцинаторно. Среди шизофреников встречаются, без сомнения, единичные личности, которые осознают значения своих символов, вместе с кататимическим конгломератом образов9 они переживают одновременно и абстрактное понятие. Подобные пациенты не имеют большого значения для надежного эмпирического анализа символов у тех шизофреников, которые не осознают их значения, так же как и для анализа образования представлений у здоровых людей.

Рис. 13. Екатерина Шеффнер: «Профессор». Содержательная символика через сгущение стройно стилизованного (schlankgestieltem) стеклянного бокала, элегантного салонного оратора и головы животного (рогатый скот). Должно быть, выражено смешение элегантной бесчувственности и вздорности.

Один из моих пациентов, одаренный молодой шизофреник, во время легкого приступа (Schubs), как постепенной промежуточной стадии между трезвым нормальным мышлением и высшими точками эротически-религиозного восхищения и мистического экстаза, при котором образы вообще исчезают и все становится чувством, «большим потоком и переполнением со все новыми и новыми исходящими от него ручейками», имеет между этими полюсами продолжающиеся неделю промежуточные стадии, которые он обозначает как «созерцание образов». У него при этом возникают многочисленные образы, которые «вытекают» из абстрактных представлений или бывают видимы им в реальных объектах, всегда при чисто пассивном переживании: образы часто «как старинные северные орнаменты и романские скульптуры», карикатурные фигуры или многозначительные похожие на фильм группы образов, сцены из жизни рыцарей и ландскнехтов, которыми он населяет старинный замок, действительно видимый им в долине. Интереснее всего образы, которые кажутся ему непосредственно вытекающими из абстрактных мыслей. Он, например, читает философскую книгу Канта; абстракции при этом постоянно принимают образный характер. Доказательства Канта по вопросу о бесконечности пространства он переживает следующим образом: «Во мне теснились образы башни, круги за кругами, цилиндр, который в косвенном направлении вдвигается в общую картину. Все это — в движении и в состоянии роста, круг получает глубину и превращается в цилиндр, башни растут все выше, все совершенно непроизвольно, подобно экспрессионистской картине или сновидению».

На подобных примерах мы можем непосредственно наблюдать, как абстрактный ход мысли, «бесконечность пространства» в процессе своего возникновения, так сказать, на глазах у переживающего распадается на свои сферические образные составные части, т. е. на асинтаксические конгломераты образов, расположенных неправильно, без всякого порядка, которые в форме вырастания башен, распространения круга за кругом и цилиндрического углубления последних символизируют, вроде сновидения, бесконечность пространства в направлении высоты и глубины.

Одного подобного примера достаточно, чтобы объяснить генезис современного направления в искусстве — экспрессионизма.

Если мы представим себе внутреннее «созерцание образов» нашего пациента как висящую на стене картину с подписью под ней «Бесконечность пространства», то мы поймем, каким образом экспрессионисты выражают свои внутренние чувства и идеи в живописи. В каждом виде искусства, как мы видели, сильные, темные конгломераты образов и чувств, которые, скрываясь в неоформленном виде за непосредственно изображаемым, дают созвучный отзвук, составляют глубину эстетического действия. При экспрессионизме многозначительный, сценически упорядоченный передний план отодвигается в сторону и на его место в центре сознания ставятся сферические образования в их кататимно-асинтаксическом, фрагментарном, беспорядочно-перепутанном виде, которые и могут быть воспроизведены с помощью живописи. Таким образом, экспрессионистские картины, нарисованные одаренными шизофрениками, а не теми, кто гоняется за модой, представляют прямые иллюстрации процессов возникновения образов в сфере нашего сознания и поэтому обладают высокой психологической ценностью.

Что в экспрессионистских художественных произведениях выдающуюся роль играют сгущения и, символы, это известно каждому знатоку картин. Следует только обратить внимание на сильные тенденции к стилизации, которые здесь обозначаются как кубизм и в которых перед нами снова оживает как бы частица примитивного образа мира. Тенденция приближать очертания реальных предметов к геометрическим фигурам (четырехугольникам, треугольникам, кругам), или разбивать их на подобные формы, или же выражать чувства и идеи, отказываясь от реальных форм вообще, только кривыми линиями и пятнами, при помощи сильных цветовых эффектов широко распространена в экспрессионистском искусстве и в аналогичных работах шизофреников. Экспрессионизм сам признал свое внутреннее сходство с ранними ступенями развития душевной жизни, с архаическими формами древних культурных народов, с ранней готикой, с картинами первобытных народов и детей.

Это родство основывается прежде всего на обильном возникновении асинтаксических, кататимических агглютинации образов и главным образом на еще совершенно не сломленных, массивных тенденциях к стилизации, которые здесь, как собственные принципы психического аппарата создания образов, проявляются еще в чрезмерно сильной степени и почти изолированно и которые, гнушаясь позднейших компромиссов с реальной формой, гораздо легче ломают ее. Глядя на кубистические и шизофренические художественные произведения, мы непроизвольно вспоминаем об усматривании фигур животных в геометрических орнаментах и многих других вещах, которые были нами установлены в отношении первобытных народов. Как эти тенденции к стилизации переживаются самим шизофреником, упоминавшийся прежде пациент описывает так: «Я представляю себе все реальные наглядные формы в геометрической стилизации, как треугольник, четырехугольник и круг. Все уложить в схему, снять покров реальной действительности! Воспринимать реальное, не прибавляя ничего от себя, для меня почти невозможно. Тотчас возникает субъективный элемент».

Впрочем, эту собственную тенденцию к голой стилизации, т. е. к сухой, едва прикрытой реальными формами схеме, мы находим у шизофреников и шизоидных философов также на апперцептивной, верхней, ступени их мышления. Мышление при этом также выражается в «бедных действительностью» (Шильдер) сочетаниях. Все многообразие реального мира грубо втискивается в конструктивные прямолинейные построения мысли, и результат подобных, бедных реальными образами, абстракций в заключение облекается в оптически симметрично написанную или напечатанную схему.

 

Свободное ассоциирование, внезапная мысль (der einfall) и скачка мыслей. Апперцептивное мышление и логические категории.

 

Как предварительную ступень гипнотического мышления можно понимать то душевное состояние, которое наступает во время бодрствования в так называемой стадии свободного ассоциирования. Личность, с которой производится опыт, мы приводим в наиболее пассивное душевное состояние, помещая ее в спокойной комнате удобно на кушетке, при расслабленной мускулатуре и закрытых глазах, и требуем от нее одновременно, чтобы она сейчас же, без определенной цели и без активного внимания, просто предалась пассивному созерцанию образов, которые «в ней возникают». Этот психологический прием широко применяется для врачебных целей. Такой же тип мышления мы можем наблюдать у себя, когда мы отдыхаем во время усталости, в особенности в полудремотном состоянии, перед засыпанием и по пробуждении, также, в более легкой степени, в непринужденном коллективном разговоре, вообще во всяком освобожденном от напряжения душевном состоянии.

Если мы во время очерченной душевной установки заставим пациента непрерывно рассказывать о своих образах и внезапных мыслях, то можем получить, к примеру, такой протокол:

В моих сновидениях я большей частью летал — соревновательное летание — как некоторый род плавания — руками в воздухе — я должен был руками давить вниз. Теперь мне приходит беспокоящая мысль: что я должен сопротивляться лечению, что мне ничего не придет в голову подобного тому, что было у профессора N. Сегодня у меня были некоторые затруднения в мелочах — в библиотеке я не мог поставить в сторону тома. Затем зал — общее впечатление от здания, что улицы — приятно летние, что я совершил прогулку в Л., что луга выглядят так радостно — освежающий воздух, почти как на Альпах. Также из одного письма: что мой самый старший сын очень проблематично ведет себя — он тайно съел два яйца.

Если мы сравним этот способ мышления с законченным проведением мыслей в какой-нибудь лекции или какой-нибудь научной статье, то заметим, прежде всего, отсутствие руководящего представления, «детерминирующей тенденции», которые как тема или название царили бы над целым и к которым все отдельные части имели бы отношение. Допустим, что кто-то читает лекцию о «болезнях человека», тогда схематично порядок течения его представлений примерно развивался бы следующим образом: говоря о болезнях, он последовательно рассказал бы о медицинских, хирургических, гинекологических, глазных болезнях и т. д. В то время как он прежде всего говорил бы о медицинских страданиях, перед слушателем последовательно прошли бы инфекционные болезни, сердечные, желудочные, из инфекционных болезней в свою очередь — скарлатина, корь, оспа и т. д. Ход его мыслей соответствовал бы следующей схеме:

Если мы тому же самому человеку предоставим возможность свободно следовать тем ассоциациям, какие ему взбредут в голову, избрав исходной точкой те же «болезни человека», то, возможно, у него получился бы следующий ряд:

«Болезни человека — животные — телятина — груша — дом в саду — жилище — кирпич (Ziegel) — зеркало (Spiegel)».

Здесь ход мыслей соответствовал бы следующей схеме:

а — b — с — d — е — f.

Если мы сравним первую схему со второй, то заметим, что разница состоит в том, что в первом типе представление а («Болезни человека») продолжает и в дальнейшем оказывать действие на течение последующих представлений. Без сомнения, оно не остается в центре духовного поля зрения, в котором оно находилось, может быть, только одно мгновение вначале. Но представление а, лучше сказать, его сферические элементы удерживаются продолжительно на темном заднем фоне сознания как «детерминирующая тенденция». Оттуда они действуют констеллирующим образом на последующие представления, т. е. сферический круг разнородных психических элементов, связанных с руководящим представлением а, длительно наполняет периферию духовного поля зрения, и он уже в зародыше убивает возможность появления неподходящих образов, облегчая в то же время продвижение подходящих образов в центр сознания. «Подходящими» при подобных строго упорядоченных ходах мысли являются только такие образы, которые составляют частичные представления руководящего представления, уже содержащиеся в нем in nuce. Большое частичное представление также действует констеллирующим образом на появление в сознании подходящих к нему образов, оно становится по отношению к последним руководящим представлением, так что в конце концов какое-нибудь предложение оказывается находящимся в зависимости от руководящего представления параграфа, этот последний — от руководящего представления главы, а это в свою очередь — от общего названия всего сочинения. Можно было бы также сказать: в строго упорядоченном ходе мыслей развивается только сфера руководящего представления, т. е. из большой связки образов, которую примерно охватывает выражение «болезни человека», шаг за шагом сферические клубки превращаются в упорядоченные группы и проводятся через центр сознания. Слова, представляющие подобные большие цельные массы образов, мы обозначаем как абстракции; мышление, которое разлагает (анализ) абстрактные понятия на их конкретные частичные образы или конкретные частичные образы соединяет (синтез) в абстрактные связи (Konvoluten), мы называем логическим или апперцептивным мышлением. Апперцептивное мышление, в противоположность всем другим, более низким типам мышления, субъективно выступает с осознанием активности. Образы, относящиеся к сфере руководящего представления, предпочитаются другим. Я при этом сознаю, что не являюсь, как в сновидении или при свободном ассоциировании, пассивным зрителем тех образов, которые рождаются у меня, но что я — действующая личность, которая предпочитает определенные представления заднего фона сознания или внешних чувственных впечатлений, а другие — отвергает. Это предпочтение определенных душевных содержаний, сопровождаемое осознанием активности, мы называем вниманием. Функция внимания в области процессов возникновения образов точно соответствует более высоким процессам волевой деятельности, сообразно определенным целям, в области выражения и во внутреннем переживании, как оно нам непосредственно дано, оказывается с этими последними в самом тесном родстве.

Следовательно, апперцептивное мышление, субъективно определенное, — это активное мышление, сопровождаемое вниманием, объективно определенное — это мышление с руководящим представлением.

Следует уяснить, что апперцептивное мышление в самом строгом смысле, с его резким разграничением понятий и точным логическим соподчинением, мыслимо только на основе развития языка. Абстрактное слово есть его носитель, а предложение — его представитель. Если мы попытаемся, исходя из конкретного единичного. образа, создавать все более высокие руководящие представления, то можем это проверить на собственном внутреннем эксперименте. Я представляю себе какое-либо определенное единичное животное, например мою собаку, в воспоминании. Оно всплывет как пластический оптический образ, отчетливо видимый в моем внутреннем поле зрения. Это представление я могу реализовать в себе в каждое мгновение, не нуждаясь для этого в словесном обозначении. То же самое имеет место и в отношении его первого руководящего представления — такса. Ближайшее более широкое руководящее представление — собака — очень характерно для перехода от конкретного к абстрактному мышлению: здесь уже гораздо труднее заставить всплыть в своем сознании прямой наглядный образ, скажем — реальный образ. Это может произойти в форме вытеснения, причем с конкретной отчетливостью в сознании фигурирует определенный единичный экземпляр, например моя такса, в качестве представителя вида «собака». Если же мы постараемся избежать этого, то тогда при представлении «собака» мы переживем нечто очень бледное, едва даже уловимое в нашем внутреннем поле зрения, нечто, что имеет большое сходство с образами сновидений и должно быть обозначено как сгущение. Тогда перед нами без всякого порядка проносятся элементы образов частей разных пород собак, например формы ног и головы, и все это в неясном сцеплении, как и при сновидении, меняя каждое мгновение освещение, так что выступают несколько отчетливее элементы формы и цвета то одной породы собак, то другой, причем последние так же быстро сглаживаются, как и первые. Но самым осязательным во всем процессе представления здесь уже не является больше оптический реальный образ, но его символ-слово, которое я или произношу, или даю всплыть во мне как внутреннему звуковому образу. Еще разительнее это перемещение центра тяжести в пользу слова становится при следующем руководящем представлении «животное», где едва может возникнуть лишь бледное сгущение. Если мы скажем живое существо или, как самое широкое руководящее представление, существо, то при этом получим отчетливое осознание, что внутреннее поле зрения остается как будто пустым. Этот эксперимент свидетельствует, что самые широкие руководящие представления являются и самыми бледными абстракциями. Абстрактное представление, как прекрасно это выражают слова «абстракция», «абстрагировано», отвлечено от реального образа. Его «тело» составляет только слово, без твердой опоры звукового образа слова абстракция не была бы вообще чем-либо психически реализуемым и, как ничто, расплылась бы в воздухе. Заметим также: агглютинация образов представляет собой последовательную переходную ступень к абстракции, точно так же, как и само развитие языка отчасти может быть понято как результат агглютинации звуковых знаков между собой и этих комплексов звуков с реальными образами из зрительной, осязательной и звуковой сфер. Мы видим, как благодаря этому все более сложному сочетанию образов возникло, как новый верхний слой, абстрактное мышление, опирающееся почти только на слово.

Ясно, что агглютинация образов составляет только одну сторону в абстрактном мышлении, только переходную ступень в процессе его развития, которая феноменологически в бодрствующем (логическом) мышлении уже совсем не ощутима, между тем как в сновидении освобожденное от напряжения мышление немедленно заставляет выплывать из абстракций те чувственные образы, которые в них заключались. Мы получаем абстракции как готовые продукты длительного развития языка у наших предков, мы не создаем их заново для себя, но мы оперируем ими по закону сокращенных формул, не нуждаясь в том, чтобы их чувственные образные элементы, при быстром и строгом логическом мышлении, проявлялись в нас. Поэтому добрая часть нашего бодрствующего мышления, рассматриваемая феноменологически, в действительности не наглядна.

Но с эволюционной точки зрения абстрактное мышление не может быть целиком выведено из наглядных образов внешнего мира. Мы уже говорили о собственных тенденциях нашего душевного организма, которые не могут быть сведены к чувственным впечатлениям внешнего мира. Мы признали это уже на нижних ступенях развития в отношении ритмических и особенно геометрически стилизующих тенденций. Надо думать, что в нас уже первоначально заложены и собственные душевные тенденции не наглядного рода к более высоким логическим операциям; определенные общие направления работы аппарата. Разумеется, в мышлении первобытного человека еще нет никаких логических категорий, как их понимали Аристотель и Кант. Но тенденции, из которых позднее в твердых линиях выкристаллизуются логические категории философов, уже должны быть заложены. Отчасти мы это рассматривали, когда говорили о мышлении во сне. Как категории» прежде всего обозначаются отношения, которые душевный аппарат создает между образами. Следовательно, сюда входят определенный пространственный и временной порядок вещей, соединение различных частичных точек зрения в цельный, всегда понимающийся только в одном смысле предмет, приведение самого себя в отношение к этому предмету, что обозначают как интенциональный акт (Брентано, Гуссерль), резкое разделение между «я» и внешним миром, субъектом и объектом, дающее возможность внутренние душевные образы переживать как собственные продукты «я», другие также же непосредственно как «не-я», как предметы реального внешнего мира. Над этими формами предметного порядка строятся более высокие формы логического порядка: сравнение двух образов, их взаимного соподчинения, причинное мышление, согласно принципу причины и следствия, и телеологическое мышление — с точки зрения цели. Это только некоторые из важнейших категорий, согласно которым бодрствующим мышлением направляется хаос сферических образных элементов.

Интересно видеть, как в шизофреническом мышлении (и аналогично в духовном направлении здоровых шизотимиков) оба вида упорядочивающих принципов — сферически-агглютинирующий и логически-категориальный — часто распадаются и затем оба выступают отдельно в чистом виде. Таким образом, у шизотимика получаются, с одной стороны, символические, насквозь мистически-иррациональные, с другой — совершенно сухие, точные, строго логически-систематические формы мировоззрения, которые в шизотимических умственных построениях (у душевнобольного кататоника, равно как и у великого шизотимического философа) образуют часто замечательные комбинации. Противоположным является умственный тип циклотимиков, наглядно-предметный, начиная от реалистически юмористической группы здоровых вплоть до гипоманического мышления, промежуточный тип, равно свободный и от символических остаточных элементов (Abbauelementen), и от слишком строгого логического расчленения. В циклотимическом мышлении образы четко упорядочены в предметном отношении, но слабо в логическом. Связь образов совершается преимущественно наглядно-чувственным способом, в форме рассказа, протекающего во времени, в форме пространственно связанного описания, вплоть до скачков мыслей при мании, но и тогда также сообразно чувственному характеру звука.

Если мы сравним с апперцептивным мышлением ход мыслей в нашей второй схеме, то, как отмечали ранее, мы увидим, что здесь руководящее представление отпадает, т. е. представление а («болезни человека») не действует констеллирующе на последующий ряд мыслей таким образом, чтобы до сознания доходили только его частичные представления. Но начиная уже с третьего члена ряд отклоняется во все новые и новые области, не имеющие уже более прямого отношения к исходному представлению. Однако этот ряд не лишен связи. Недостает только надписи, связующего звена, общей идеи, которая соединяла бы весь ряд в цельное образование. Каждое представление каким-либо образом связано с предыдущим и последующим, но не со всем комплексом как целым. В этой цепи нет главных и второстепенных членов: каждое представление имеет такое же значение, как и другие, и связывается с последующим без всякого отношения к предыдущему.

Этот тип мышления мы обозначим как свободное ассоциирование или как мышление, имеющее внезапный характер. Выражение «ассоциация» означает не что иное, как связывание душевных содержаний. Связывание отдельных членов между собой совершается или по смежности, по нахождению их друг около друга в пространстве и во времени (например, груша — дом в саду или жилище — кирпич), или по сходству звуков слова, образа или содержания (например: Ziegel (кирпич) — Spiegel (зеркало) или люди — животные). Эти принципы связывания обозначают также как законы ассоциации. Любое из внешних впечатлений тоже может стать исходной точкой для свободноассоциативного мышления на основании тех же самых принципов, причем каждое из этих впечатлений является столь же лишенным значения, как и внутренне выплывающие образы. Апперцептивное мышление устраняет из ясного сознания как представления так и восприятия, поскольку они не имеют отношения к руководящему представлению. Погрузившийся в глубокое размышление человек «не замечает больше, что совершается вокруг него». Коль скоро в свободноассоциативном мышлении эта цензура отпадает, возникает повышенная отклоняемость мышления благодаря внешним чувственным впечатлениям.

Дело обстоит таким образом, что наше мышление не может быть только апперцептивным или только свободноассоциированным. Скорее, это те самые крайние полюсы, между которыми движется наше дневное мышление. К чисто апперцептивному типу мы приближаемся только при самой сосредоточенной интеллектуальной деятельности, например при чтении лекций или написании научных статей, к свободноассоциативному типу — только в описанных выше состояниях полного освобождения душевной жизни от напряжения. Но наше обычное течение мыслей, при исполнении своих ежедневных служебных обязанностей и в частном разговоре, совершается таким образом, что некоторое время оно остается связанным руководящими представлениями, чтобы затем; оторвавшись от того или другого руководящего представления, непринужденно отдаться свободным ассоциациям по смежности или сходству или тотчас же снова очутиться под властью нового руководящего представления, причем в зависимости от духовной предрасположенности и мгновенной сосредоточенности может приближаться больше то к апперцептивному, то к свободноассоциативному типу.

Мы должны четко представлять, что более высокий апперцептивный тип мышления никогда не совершается сам по себе, а представляет собой только верхнюю надстройку над постоянно продолжающим работать механизмом свободных ассоциаций мысли. Непрерывно по всем направлениям там внизу совершаются свободноассоциативные соединения, но руководящее представление, как магнит, висит над ними и притягивает родственные ему элементы наверх, в свет сознания, между тем как другие элементы, едва успев возникнуть, уже снова теряются в темной сфере.

Выше мы показали, что апперцептивное мышление по мере расширения его руководящих представлений должно становиться абстрактнее по своему логическому сооружению, потому что большие группы образов, участвующие в одном акте, по необходимости становятся все менее образно-реальными. И наоборот, чем чище свободноассоциативное мышление, тем больше оно стремится обратно к конкретной образности. Чем полнее мы освобождаем себя от всякого напряжения, тем более свободное ассоциирование в пассивном положении покоя приближается к типу сновидения и гипноза. Связывание мыслей в ряд предложений начинает разрушаться, их словесное формулирование уступает место реальным образам, непосредственному созерцанию внутренне всплывающих в сознании живых фигур и сцен. Одновременно с осознанием совершенной пассивности внутреннего переживания возникает затруднение с помещением его в те или другие условия времени. Воспоминания и желания, касающиеся будущего, переживаются как имеющие характер действительного настоящего. Примерно здесь находится самая крайняя граница бодрствующего мышления. При дальнейшем ослаблении душевного напряжения сознание становится все более неясным и сумеречным; теперь уже вместе с предметностью во времени начинает разрушаться и пространственная предметность внутренних образов, между сценически упорядоченными группами все чаще вторгаются фантастические элементы, т. е. асинтаксические кататимические агглютинации образов. Этим достигается состояние глубокого сновидения, которое, как мы видели, имеет почти исключительно чувственно-образный характер, причем от абстрактного мышления сохраняются только единичные отрывки, которые без всякого порядка возникают в чувственно-конкретном материале.

Мы можем, следовательно, считать, что состояние более глубокого сна и гипноза начинается примерно там, где появляются асинтаксические агглютинации. Выше этой границы находится тип, который мы уже обозначили как мышление группами образов (Bildstreifendenken), как пассивное развертывание сменяющихся групп образов, из которых каждая отличается упорядоченным сценическим характером и, следовательно, представляет действительно пережитые или реально возможные сочетания образов. Этот тип течения мыслей в поверхностном сновидении и при поверхностном гипнозе психологически сходен с мышлением группами образов, как оно проявляется при сильно ослабленном бодрствующем состоянии в свободном ассоциировании. Оба состояния следует понимать как тождественные и незаметно переходящие друг в друга.

Но следует знать, что существуют некоторые нервно-психопатические люди, которые чаще всего близки к шизофреникам. У них уже в состоянии легкого ослабления без симптомов глубокого сна мысли фантастически диссоциируются и распадаются не только на упорядоченные ряды картин, но отчасти и на кататимические агглютинации. Подобных людей называют грезящими наяву. Если это одаренные люди, то подобные сны наяву могут выкристаллизоваться в высокохудожественные произведения-фантазии, подобные тем, что мы находим, например, у Э. А. По, Э. Т. А. Гофмана или Мёрике. Сны наяву у обыкновенных людей также дают врачу ценный материал для анализа их более глубоких психологических механизмов, а также соответствующих продуктов сна.

Приведем еще один небольшой пример упорядоченного мышления группами образов, причем, естественно, словесное выражение — это только перевод внутренних реальных образов для протоколирующего врача. Пациент, лежа спокойно, дает возможность всплывать в сознании своим внезапным мыслям и тотчас же сообщает о них врачу.




Поделиться с друзьями:


Дата добавления: 2014-11-25; Просмотров: 332; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!


Нам важно ваше мнение! Был ли полезен опубликованный материал? Да | Нет



studopedia.su - Студопедия (2013 - 2024) год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! Последнее добавление




Генерация страницы за: 0.025 сек.