Книга II. МУАД'ДИБ 10 страница

– Дух покидает воды тела, когда встает Первая луна, – нараспев начал Стилгар. – Ибо так сказано. Когда этой ночью увидим мы Первую луну – кого призовет она?

– Джамиса, – ответил хор голосов.

Стилгар повернулся кругом, оглядел лица собравшихся.

– Я был другом Джамису, – объявил он. – Когда у Дыры‑в‑Скале на нас коршуном падал топтер, Джамис успел втянуть меня в укрытие.

Он склонился над грудой вещей и поднял плащ:

– Беру этот плащ как друг Джамиса и по праву вождя.

Он набросил плащ на плечи и выпрямился. Теперь Пауль видел, что было сложено под плащом: лоснящийся серый дистикомб, помятая фляга‑литрак, платок, на котором лежала небольшая книжечка, рукоять криса без клинка, пустые ножны, сложенный рюкзак, паракомпас, дистранс, манок, груда металлических крючьев с кулак величиной, кучка чего‑то, напоминавшего камешки, завернутые в кусок ткани, пучок перьев… и балисет, пристроенный возле рюкзака.

Значит, Джамис играл на балисете, мелькнуло в голове у Пауля. Инструмент напомнил ему о Гурни Халлеке… и обо всем, что ушло, погибло, исчезло навсегда. Пауль вспомнил свои видения и понял, что на некоторых вероятностных линиях он мог еще встретиться с Халлеком, но таких было мало, и они лежали как бы в тени. Это смутило его и озадачило: фактор неопределенности делал сам факт пророчества чрезвычайно странным. Как это следует понимать? Может быть, нечто, что я сделаю… нечто, что, возможно, сделаю, погубит Халлека?.. Или, наоборот, вернет его к жизни?.. Или…

У Пауля перехватило дыхание, он потряс головой, приходя в себя.

Стилгар вновь склонился над грудой.

– Это – женщине Джамиса и часовым, – объявил он. Камешки и книга исчезли в складках его бурнуса.

– Право вождя, – нараспев откликнулись фримены.

– Знак, представляющий кофейный прибор Джамиса, – сказал Стилгар, демонстрируя тонкий диск зеленого металла. – В ознаменование того, что по возвращении в сиетч этот прибор с соблюдением должных церемоний перейдет к Усулу.

– Право вождя, – отозвался хор.

Наконец, Стилгар взял рукоять криса и, выпрямившись, поднял ее над головой.

– Для Погребальной равнины, – произнес он.

– Для Погребальной равнины, – повторил хор. Джессика, сидевшая напротив Пауля, кивнула: она узнала древний источник, из которого брал начало обряд, и подумала: «Граница между невежеством и знанием, дикостью и культурой – воистину она начинается с того, насколько достойно мы обращаемся со своими мертвыми… – Она взглянула на Пауля. – Поймет ли он это? Сообразит ли, что делать?..»

– Мы все здесь друзья Джамиса, – сказал Стилгар. – И мы не воем над нашими мертвыми, как стая гарваргов.[9]

Встал седобородый фримен, сидевший по левую руку от Пауля.

– Я был другом Джамиса, – сказал он. Затем подошел к груде вещей и взял дистранс. – Когда в осаде при Двух Птицах у нас вышла почти вся вода, Джамис разделил со мной свою воду. – Сказав это, седобородый вернулся на свое место в круге.

«Неужели и я должен буду объявить себя другом Джамиса и взять что‑то из его вещей? – подумал Пауль. Он увидел, как лица окружающих повернулись на миг к нему – и снова обратились к центру круга. – Да, они именно этого и ждут!..» Встал другой фримен – этот сидел напротив Пауля, – подошел к груде вещей, взял паракомпас.

– Я был другом Джамису, – сказал он. – Когда у Излучины Обрыва нас настиг патруль и меня ранили, Джамис сумел отвлечь врага, и раненым удалось спастись. – Он вернулся на свое место.

И вновь лица повернулись к Паулю. Он увидел в них ожидание – и опустил глаза. В этот момент кто‑то толкнул его локтем и прошипел:

– Ты что, хочешь навлечь на всех нас гибель?!

Да как же мне назвать его своим другом?!

И еще одна фигура поднялась по ту сторону круга; и когда свет упал на лицо, затененное капюшоном, он узнал мать. Она взяла себе платок Джамиса.

– Я была другом Джамису, – сказала она. – Когда дух его увидел, чего требует Истина, он покинул тело, дабы сохранить моего сына. – Она села.

В этот момент Пауль вспомнил презрение, каким обдала его мать после поединка: «И как тебе нравится быть убийцей!..» Он увидел, что все вновь смотрят на него – с гневом и страхом. Ему вспомнился отрывок из фильмокниги «Культы мертвых», показанный матерью на одном из занятий. Теперь он знал, что делать.

Он медленно поднялся.

По кольцу фрименов прокатился вздох.

Выйдя в центр круга, Пауль почувствовал, что его «я» словно уменьшилось. Словно он потерял часть себя самого… и искал теперь ее здесь. Он склонился к груде вещей и взял балисет. Тихо загудела струна, задев за что‑то.

– Я был другом Джамису, – прошептал Пауль.

Он ощутил, как слезы жгут его глаза. Усилием воли повысил голос:

– Джамис… научил меня, что… когда… убиваешь… за это приходится платить. Я жалею, что не успел лучше узнать Джамиса.

Как слепой, он добрался до своего места в круге, подавленно опустился на каменный пол. Кто‑то прошептал потрясенно:

– Он пролил слезы!..

И по кругу прокатилось:

– Усул отдает свою влагу мертвому!..

Чьи‑то пальцы недоверчиво коснулись его щеки. И вновь – потрясенный, благоговейный шепот.

Слыша этот шепот, Джессика осознала, насколько невероятными должны были быть для фрименов слезы. Она прочувствовала эти слова: «Он отдает влагу мертвому». Да, слезы воистину были даром миру теней. И, без сомнения, они были священны.

Ничто еще на этой планете не утверждало для нее с такой очевидностью, какой невероятной ценностью была здесь вода. Ни продавцы воды, ни иссушенная кожа аборигенов, ни дистикомбы, ни правила водной дисциплины. Вода была веществом куда более ценным, чем любое другое: вода была самой жизнью, и потому ее окружала масса обрядов, ритуалов и символов.

Вода.

– Я касался его щеки! – прошептал кто‑то. – Я ощутил Дар!..

В первый миг Пауля напугали пальцы, касавшиеся его лица. Он стиснул холодный гриф балисета – струны врезались в ладонь. Но затем он увидел лица – широко раскрытые, потрясенные глаза.

Но вот руки оставили его: погребальный обряд возобновился. Только теперь Пауля окружало небольшое пространство: фримены почтительно расступились, вокруг него.

Обряд завершился негромким распевом:

Полной луны лик зовет с высоты –

Шаи‑Хулуда пред собой узришь ты.

Ночь красна, и в небе мрак, застит мгла –

Лег в крови ты, смерть в бою тебя взяла.

Мы взываем ко луне; она кругла –

Счастье и удачу нам луна дала.

Что мы ищем, то найдем при луне

На сухой, на каменистой земле.

У ног Стилгара оставался раздутый мешок. Стилгар присел, опустил ладони на этот мешок, кто‑то подошел и присел подле него. Пауль разглядел лицо в тени капюшона – это была Чани.

– У Джамиса было тридцать три литра, семь драхм и три тридцать вторых драхмы воды племени, – произнесла Чани. – Вот, я благословляю эту воду в присутствии сайядины. Эккери‑акаири, – се вода, филлисин‑фоласи – вода Паулю Муад'Дибу! Киви акари, и не более, накалас! На‑келас! да будет измерено и сочтено, укаир‑ан! биением сердца, джан‑джан‑джан, нашего друга… Джамиса.

Во внезапно наступившей гробовой тишине Чани обернулась, глядя на Пауля. Выдержав паузу, она продекламировала:

– Где буду я пламенем, да будешь ты углем; где буду я росой, да будешь ты водою.

– Би‑ла кайфа, – нараспев откликнулся хор.

– Отходит эта вода Паулю Муад'Дибу, – сказала Чани. – Да хранит он ее для племени, да бережет от небрежения и утраты. Да будет он щедр в час нужды. Да оставит он ее племени ради его блага, когда придет срок!

– Би‑ла кайфа, – отозвался хор.

«Я должен принять эту воду», – подумал Пауль. Он медленно поднялся, подошел и встал возле Чани. Стилгар отступил на шаг, уступая ему место, осторожно принял у него балисет.

– На колени, – сказала Чани. Пауль опустился на колени.

Чани подвела его руки к бурдюку, приложила их к его гладкой упругой поверхности.

– Племя доверяет тебе эту воду, – сказала она. – Джамис покинул ее. Прими же ее с миром!

Она встала, помогла подняться Паулю. Стилгар вернул балисет и протянул на раскрытой ладони горсточку металлических колец. Пауль рассмотрел их: все разного размера, насколько можно судить в тусклом свете плавающей лампы.

Чани поддела самое большое на палец, объявила:

– Тридцать литров.

Затем она так же одно за другим показала Паулю все кольца, называя их значение:

– Два литра, литр; семь мерок по одной драхме каждая; одна мерка в три тридцать вторых драхмы. Всего тридцать три литра, семь и три тридцать вторых драхмы.

Нанизав на палец, она показала их все Паулю.

– Принимаешь ли ты их? – спросил Стилгар.

Пауль сглотнул, кивнул:

– Да.

– Позже, – сказала Чани, – я покажу тебе, как завязывать их в платок так, чтобы они не звенели и не выдали тебя, когда необходима тишина. – Она протянула руку.

– Может быть, ты… подержишь их пока у себя? – спросил Пауль.

Чани изумленно взглянула на Стилгара. Тот улыбнулся:

– Пауль Муад'Диб, чье имя Усул, не знает пока наших обычаев, Чани. Возьми их – без всякого обязательства, кроме лишь обязательства хранить мерки, пока не научишь его, как следует носить их.

Она кивнула, вытянула из‑под бурнуса полоску ткани и навязала на нее кольца, хитро оплетая их узлами, и наконец спрятала в кошель под бурнусом.

«Что‑то я ляпнул не то», – подумал Пауль. Он почувствовал, что фримены втихую развеселились: его поступок явно их позабавил. Внезапно память о виденном в пророчествах подсказала: предложение женщине водяных колец‑мерок входит в ритуал ухаживания, это почти что брачное предложение.

– Хранители Воды, – позвал Стилгар.

Шурша одеяниями, фримены поднялись с пола. Вперед выступили двое, приняли бурдюк. Стилгар подхватил плавающую лампу и, освещая ею путь, повел всех куда‑то в темную глубину пещеры.

Пауль, шедший следом за Чани, смотрел на маслянисто‑желтые блики на каменных стенах, на мечущиеся тени и ощущал подъем вокруг себя – подъем и молчаливо‑торжественное ожидание, предвкушение чего‑то необыкновенного.

Джессика, которую кто‑то возбужденно потянул за собой, шла в конце процессии, стиснутая со всех сторон фрименами. Усилием воли она подавила минутную панику. Она‑то узнала кое‑что в этом ритуале, узнала искаженные слова чакобса и бхотани‑джиб – и она знала, какая безудержная ярость может вспыхнуть в такие вот безобидные как будто моменты…

«Джан‑джан‑джан, – повторила она про себя. – Иди‑иди‑иди…»

Словно детская игра, в которую взялись играть взрослые… позабывшие правила.

Стилгар остановился возле желтой каменной стены. Нажал на какой‑то выступ – и стена беззвучно повернулась, как дверь, уйдя вглубь; открылся неправильной формы проем. Стилгар шагнул в него, за ним последовали остальные. Проходя мимо сотовидной решетки, он ощутил дуновение прохладного воздуха, струившегося от нее.

Пауль вопросительно посмотрел на Чани, потянул ее за рукав.

– Там был влажный воздух! – сказал он.

– Ш‑ш‑ш, – одернула она его.

Но фримен, шедший следом, негромко объяснил:

– Сегодня ночью ветровая ловушка собрала много влаги. Это Джамис посылает нам знак, что удовлетворен!

Джессика миновала потайную дверь, услышала, как та захлопнулась за ней. Она видела, что фримены замедляли шаг около решетки, – а приблизившись к ней сама, ощутила влажное дуновение.

Ветровая ловушка, подумала она. Где‑то на поверхности укрыта ловушка, направляющая воздух сюда, в прохладу пещер. И влага, которая в нем содержится, выпадает росой…

Они прошли сквозь еще одну дверь – над ней тоже была решетка‑соты. Пауль и Джессика отчетливо почувствовали влагу в ветерке, подувшем в спину.

Лампа, которую нес шедший во главе процессии Стилгар, вдруг опустилась ниже уровня голов, маячивших перед Паулем. Через несколько шагов он почувствовал под ногами ступени, уходившие налево и вниз. Свет отражался от стен, пробивался между голов, скрытых капюшонами. Процессия уходила вниз по спиральной лестнице.

Джессика ощущала, как нарастает в окружающих напряжение, как все более полной становится тишина, охватывающая фрименов в присутствии воды. Это было как вход в храм…

«Я видел это место во сне», – вспомнил Пауль.

Мысль эта и ободряла, и несла в себе отчаяние. Где‑то вдали на этом пути прорубали себе кровавую дорогу по Вселенной орды фанатиков – во имя его. Черно‑зеленый стяг Атрейдесов станет символом кровавого ужаса. А дикие, воющие легионы будут кидаться в бой с боевым кличем: «Муад'Диб!»

«Это не должно случиться, – думал он, – я не могу допустить этого».

Но он по‑прежнему чувствовал свое ужасное предназначение – и знал, как непросто остановить колесницу Джаггернаута, набирающую скорость. И если даже он умрет вот сейчас – все совершится точно так же, но уже через мать и не рожденную пока сестру. Разве что смерть всего отряда, включая его самого и его мать, могла бы остановить движение к кровавому безумию.

Пауль огляделся. Отряд растянулся в шеренгу. Его прижали к невысокому барьеру, высеченному из самой скалы. А за ним в свете лампы в руках Стилгара блестела совершенно гладкая, темная поверхность воды. Она простиралась куда‑то вдаль, в густые черные тени. Метрах в ста с трудом можно было различить дальнюю стену пещеры.

Джессика ощутила, как стянувшаяся от высыхания кожа на лбу и щеках вновь становится упругой во влажном воздухе. Бассейн, лежавший перед ней, был глубок – она чувствовала его глубину и лишь с большим трудом удерживалась от того, чтобы окунуть туда руки.

Слева от нее раздался плеск. Она посмотрела вдоль полускрытой тенями цепочки фрименов, увидела стоящих рядом Стилгара и Пауля, Хранителей Воды, опустошающих свою ношу в бассейн через водомер, походивший на круглый серый глаз, выглядывающий над кромкой бассейна. Она видела, как движется светящаяся стрелка, отсчитывая литры, драхмы и доли драхм, вылитые в водоем; даже отсюда было ясно видно, что, когда стрелка замерла, она показывала тридцать три литра, семь и три тридцать вторых драхмы.

«Какая точность!» – восхитилась Джессика. Кроме того, она заметила, что вода не смачивает соприкасающиеся с ней части счетчика. И в этом она увидела ключ к основному принципу фрименской технологии: стремление во всем добиться совершенства.

Джессика протиснулась вдоль парапета к Стилгару. Ей уступали дорогу с какой‑то непринужденной учтивостью. Она заметила, что взгляд Пауля обращен внутрь себя, однако тайна этого гигантского подземного водоема занимала все ее мысли.

Стилгар посмотрел на нее.

– Некоторые из нас остро нуждались в воде, – сказал он. – Но, войдя сюда, они бы и не подумали коснуться этой воды. Ты это знаешь?

– Охотно верю, – ответила она. Он перевел взгляд на бассейн.

– Тут у нас больше тридцати восьми миллионов декалитров, – сообщил он. – Вода надежно укрыта от Маленьких Подателей; мы прячем и храним ее.

– Сокровищница, – пробормотала Джессика. Стилгар поднял лампу, заглянул Джессике в глаза.

– Больше, чем сокровищница. У нас есть тысячи таких тайников. И лишь очень немногие из нас знают их все. – Он склонил голову набок, лампа высветила желтым пол‑лица и бороду. – Слышишь?

Они затихли, прислушиваясь.

Зал был наполнен гулкими щелчками падающих капель водяного конденсата из ветровой ловушки. Весь отряд, заметила Джессика, зачарованно слушал этот звук. И только Пауль думал о чем‑то своем и казался отстраненным от всех остальных.

Паулю звук падающих капель казался тиканьем убегающих мгновений. Он ощущал, как проходит сквозь него время, мгновения, безвозвратно исчезающие в прошлом. Настал миг для какого‑то решения, он знал это – но не мог даже шевельнуться.

– Исчислено, сколько воды нам необходимо. Когда мы ее накопим – мы изменим облик Арракиса.

И по отряду прокатился приглушенный отклик:

– Би‑ла кайфа.

– Мы свяжем дюны зеленой травой, – говорил Стилгар, и его голос постепенно усиливался. – Деревьями и подлеском привяжем воду к земле.

– Би‑ла кайфа, – отозвались фримены.

– Год за годом будут уменьшаться шапки полярных льдов, – продолжал Стилгар.

– Би‑ла кайфа, – повторили фримены нараспев.

– И мы сотворим из Арракиса мир, который по‑настоящему будет нашим домом: растают полярные льды, в умеренном поясе разольются озера, и лишь глубокая Пустыня останется для Подателя и его Пряности.

– Би‑ла кайфа.

– И ни один человек не будет более нуждаться в воде; и всякий сможет свободно черпать из колодца или пруда, из озера или канала. Вода побежит по арыкам и напоит поля; и всякий будет брать ее невозбранно, достаточно будет лишь протянуть руку.

– Би‑ла кайфа.

Джессика почувствовала, что это не просто слова, а какой‑то религиозный обряд, и не могла не отметить собственное инстинктивное благоговение. «Они заключили союз со своим будущим, – думала она. – У них есть вершина, на которую надо взойти. Это – мечта ученого… и эти простые люди, крестьяне, так вдохновились ею!..»

Она вспомнила Лиета‑Кинеса, имперского планетарного эколога, человека, слившегося с аборигенами, – и вновь подивилась на него. Да, это была мечта, способная увлечь за собой, захватить души; и за этой мечтой она чуяла руку эколога. Мечта, за которую люди с готовностью пойдут на смерть. И это давало ее сыну еще один необходимый компонент успеха – народ, у которого есть цель. Такой народ легко можно воодушевить, зажечь единым порывом… и фанатизмом. Из него можно отковать меч, которым Пауль отвоюет свое законное место.

– Теперь мы покинем это место, – сказал Стилгар, – и дождемся восхода Первой луны. Когда Джамис выйдет на эту свою последнюю дорогу, и мы пойдем к дому.

Тихо перешептываясь, люди неохотно последовали за своим вождем – вдоль каменного парапета водоема и вверх по лестнице.

А Пауль, следовавший за Чани, почувствовал, что миг жизненно важного решения миновал – он упустил возможность сделать решительный шаг, и теперь собственный миф поглотит его. Он знал, что уже видел это место – в пророческом сне на далеком Каладане; но теперь он заметил и некоторые новые детали, не увиденные во сне. Он вновь задумался о пределах своего дара. Словно бы он мчался с волной времени, то у подножия ее, то на гребне, а вокруг вздымались и падали другие волны, открывая и вновь пряча все то, что несли на своей поверхности.

И через все эти картины он по‑прежнему видел пылающий вдали джихад – точно утес, возвышающийся над прибоем.

Отряд вышел в первую пещеру; миновали последнюю дверь и наглухо ее задраили. Затем погасили свет, сняли пластиковые герметизаторы с выходов из пещеры. Открылись сияющие над ночной пустыней звезды.

Джессика вышла на сухой, горячий карниз у входа в пещеру, взглянула на звезды. Они, казалось, сияли над самой головой – огромные, яркие. Затем вокруг нее зашевелились. Позади кто‑то настраивал балисет. Послышался голос Пауля – он тихонько напевал без слов, задавая тон и подкручивая колки. В голосе сына звучала насторожившая ее грусть.

Из темной глубины пещеры послышался негромкий голос Чани:

– Расскажи мне о водах своего родного мира, Пауль Муад'Диб.

И ответ Пауля:

– В другой раз, Чани. Я обещаю тебе.

Какая грусть!

– Это хороший балисет, – заметила Чани.

– Очень хороший, – вздохнул Пауль. – Как ты думаешь, Джамис не будет против, если я им попользуюсь?

«Он говорит о мертвом в настоящем времени», – изумленно, подумала Джессика – и ее встревожило скрытое значение этого.

Вмешался мужской голос:

– Он сам любил порой сыграть, Джамис‑то.

– Тогда сыграй нам какую‑нибудь из ваших песен, – попросила Чани.

«Сколько женского очарования в этом детском голосе, – подумала Джессика. – Я должна предостеречь Пауля относительно их женщин… и не откладывая».

– Вот песня, сложенная моим другом, – сказал Пауль. – Я думаю, его уже нет в живых… его звали Гурни. Он называл ее своей вечерней песней.

Фримены притихли, слушая звучный мальчишеский тенор Пауля, поднявшийся над звоном струн балисета.

Это ясное время мерцающих углей –

Золотое сияние солнца, тонущего в сумерках.

Смятенные чувства, отчаянья мрак –

Вот спутники воспоминаний…

Джессика почувствовала, как музыка отдается в ее душе – языческая, гудящая звуками, пробуждающая желание в ее теле. Она слушала песню, напряженно замерев.

Ночь – покой, жемчугами усеянный…

Ночь – для нас!

И радость сверкает, ею навеяна,

В глуби твоих глаз.

Любовь, цветами увенчана,

В наших сердцах…

Любовь, цветами увенчана,

Переполнила нас.

Отзвучал последний аккорд, и несколько мгновений в воздухе воспоминанием о нем звенела тишина. «Почему он спел песню любви этой девочке? Ребенку?» – спросила она себя, чувствуя вдруг безотчетный страх: она ощутила, как жизнь течет вокруг нее и она потеряла контроль за ее течением. «Но почему, почему он выбрал именно эту песню? – думала она. – Порой интуиция подсказывает верное решение. Так почему он это сделал?»

Пауль молча сидел во мраке. Единственная холодная мысль владела им: «Моя мать – враг мне. Это она влечет меня к джихаду. Она родила и воспитала меня. И она – враг мне».

Глава 13

Понятие прогресса служит нам защитным механизмом, укрывающим нас от ужасов грядущего.

Принцесса Ирулан. «Избранные изречения Муад'Диба»

В свой семнадцатый день рождения Фейд‑Раута Харконнен убил на семейных играх своего сотого гладиатора. По случаю праздника на родовую планету Дома Харконнен, Джеди Прим, пребывали наблюдатели от императорского двора – граф Фенринг и леди Фенринг, его официальная наложница, которые и были приглашены вечером в золотую ложу над треугольной ареной, дабы наблюдать бой вместе с ближайшими родственниками виновника торжества.

В ознаменование дня рождения на‑барона и в напоминание всем прочим Харконненам, а также подданным, что именно Фейд‑Раута является официально объявленным наследником баронства, на Джеди Прим был объявлен праздник. Старый барон особым указом повелел отдыхать от забот сутки напролет, и с превеликими трудами в Харко, престольном городе Дома Харконнен, изобразили веселую, праздничную атмосферу: на домах развевались флаги, а фасады домов вдоль Дворцового Проспекта сияли свежей краской.

Правда, в стороне от парадного проспекта граф Фенринг и его спутница ненароком увидели кучи мусора, обшарпанные бурые стены домов, отражающиеся в лужах, опасливо суетящихся жителей.

Сам баронский дворец с его голубыми стенами выглядел безукоризненно – до ужаса безукоризненно; но граф и его леди видели, чего это стоило. На каждом шагу маячили стражники, и их оружие поблескивало тем особенным блеском, который говорил опытному глазу, что без дела оно не скучает. Даже во дворце нельзя было пройти из одной зоны в другую, миновав пропускные пункты стражи. Походка и осанка слуг выдавали их военную подготовку… и еще то, как внимательно‑внимательно смотрели их глаза.

– Чувствуешь напряженность? – промычал граф своей спутнице на их тайном языке. – Наш барон, похоже, начинает ощущать, какую цену ему пришлось в действительности заплатить, чтобы уничтожить герцога Лето!

– Напомнить тебе легенду о фениксе? – ответила та. (Тет‑а‑тет они были на «ты».)

Они стояли в приемном зале дворца, ожидая сигнала к началу семейных игр. Зал был невелик, метров сорок на двадцать, но наклонные пилястры по стенам и слегка изогнутый потолок создавали иллюзию гораздо более просторного помещения.

– А‑а, вот и сам барон, – заметил граф.

Барон шествовал по залу как бы скользя и переваливаясь – той особенной походкой, какой требовало управление гигантской тушей, поддерживаемой силовой подвеской. Жирные щеки тряслись, силовые поплавки перекатывались под оранжевой мантией. Сияли перстни, унизывавшие толстые пальцы, и драгоценные опафиры, которыми было расшито баронское одеяние.

Пообок барона шел Фейд‑Раута. Черные кудри были завиты мелкими колечками – над угрюмыми глазами эти лихие завитки казались неуместно веселыми. На нем была черная куртка в обтяжку, такие же брюки, лишь слегка расклешенные внизу, и мягкие низкие башмаки, охватывающие маленькие ступни.

Леди Фенринг отметила осанку юноши и крепкие мышцы, играющие под тканью, и подумала: «Этот не позволит себе разжиреть…»

Барон остановился перед ними, хозяйским жестом взял Фейд‑Рауту за руку и представил:

– Мой племянник, на‑барон Фейд‑Раута Харконнен. – И, повернув младенчески‑розовое жирное лицо к племяннику: – Граф и графиня Фенринг, о которых я говорил.

Фейд‑Раута с приличествующей любезностью склонил голову, а затем уставился на леди Фенринг – золотоволосую, гибкую, изящную. Прекрасную фигуру обливало серо‑бежевое платье – без украшений, но превосходно сшитое. Затем Фейд‑Раута встретил взгляд ее зеленовато‑серых глаз. Она просто лучилась тем типично Бене‑Гессеритским безмятежным спокойствием, которое всегда несколько раздражало молодого наследника Дома Харконнен.

– У‑м‑м‑м‑м‑м‑ах‑м‑м‑м, – протянул граф, изучающе разглядывая Фейд‑Рауту. – Приятный и аккуратный молодой человек, э, не так ли, моя – хм‑м‑м… моя дорогая?.. – Граф взглянул на барона. – Любезный барон, вы изволили упомянуть, что говорили о нас этому приятному молодому человеку. Любопытно знать, что же именно вы ему сказали?

– Я говорил своему племяннику о том, с каким уважением относится, к вам Император, граф Фенринг, – поклонился барон, подумав: «Обрати на него особое внимание, Фейд! Убийца, который ведет себя точно кролик, – самая опасная разновидность!»

– Ну, разумеется! – покивал граф, улыбаясь своей спутнице.

Фейд‑Рауте поведение и слова графа показались почти вызывающими. Еще немного – и он, казалось, сказал бы нечто открыто оскорбительное. Юноша перевел взгляд на графа: коротышка и на вид слабак. Лицом похож на куницу: явный проныра и вообще скользкий тип. Огромные темные глаза; на висках – седина. А повадки!.. Движение рукой или поворот головы говорили одно, и тут же – реплика, означающая прямо противоположное! Совершенно невозможно понять, о чем граф думает на самом деле.

– Ум‑м‑м‑м‑ах‑х‑х‑хм‑м‑м, право же, редко доводится встречать такую, мм‑м‑м, прямо скажем, аккуратность, – любезно сказал граф, обращаясь к жирному баронскому плечу. – Разрешите, э‑э, поздравить вас с таким, хм‑м‑м, удачным выбором и прекрасной подготовкой вашего, э‑э‑э, наследника. Вполне, хм‑м‑м, в духе господина барона, если мне будет позволено так выразиться.

– Вы чересчур любезны, – поклонился барон. Однако Фейд‑Раута по глазам дяди понял, что тот не вполне принял любезность графа и хотел бы сказать нечто противоположное.

– Ваша ирония, мм‑м‑м, заставляет предположить, что вас посетили некие, хм‑м‑мм, глубокие мысли, – сказал граф.

«Вот опять! – подумал Фейд‑Раута. – Прозвучало как оскорбление – а придраться не к чему; а значит, и требовать от него удовлетворения никак нельзя…»

Манера графа говорить была невыносима – Фейд‑Рауте все время казалось, что его уши забиты не то кашей, не то радиопомехами: ум‑м‑ммэх‑х‑х‑хм‑м‑м‑мм! Фейд‑Раута заставил себя вновь переключиться на леди Фенринг.

– Мы, э‑э, отнимаем слишком много времени у этого молодого человека, – светски улыбнулась она. – Насколько я знаю, сегодня ему предстоит выступить на арене.

«Гуриями императорского гарема клянусь, она просто прелесть!» – подумал Фейд‑Раута и пообещал:

– Сегодня я убью противника в вашу честь, миледи. С вашего позволения я объявлю об этом, выйдя на арену.

Она посмотрела на него все так же невозмутимо. Но ее слова прозвучали как удар кнута:

– Я не даю вам такого позволения.

– Фейд! – одернул барон племянника. Вот чертенок сумасшедший! Он что, хочет напроситься на поединок с этим сановным убийцей?!

Граф, впрочем, только улыбнулся и изрек:

– Хм‑м‑м‑ум‑м‑м.

– Да, Фейд, тебе действительно, пора готовиться к выходу на арену, – с нажимом сказал барон. – Тебе надо отдохнуть – и постарайся не рисковать сегодня по‑глупому, ладно?

Фейд‑Раута склонился в поклоне, но его лицо потемнело от негодования.

– Да, дядя. Я уверен, что все будет так, как вам угодно. – Затем он поклонился графу Фенрингу: – Мое почтение, мой граф. – К леди: – Мое почтение, миледи.

Затем повернулся и поспешно покинул зал, лишь мимоходом бросив взгляд на столпившихся у двойных дверей гостей из Младших Домов.

– Он еще так молод, – вздохнул барон.

– Ум‑м‑м‑ах, и в самом деле – хммм, – согласился граф.

Дата добавления: 2015-05-08