КАТЕГОРИИ: Архитектура-(3434)Астрономия-(809)Биология-(7483)Биотехнологии-(1457)Военное дело-(14632)Высокие технологии-(1363)География-(913)Геология-(1438)Государство-(451)Демография-(1065)Дом-(47672)Журналистика и СМИ-(912)Изобретательство-(14524)Иностранные языки-(4268)Информатика-(17799)Искусство-(1338)История-(13644)Компьютеры-(11121)Косметика-(55)Кулинария-(373)Культура-(8427)Лингвистика-(374)Литература-(1642)Маркетинг-(23702)Математика-(16968)Машиностроение-(1700)Медицина-(12668)Менеджмент-(24684)Механика-(15423)Науковедение-(506)Образование-(11852)Охрана труда-(3308)Педагогика-(5571)Полиграфия-(1312)Политика-(7869)Право-(5454)Приборостроение-(1369)Программирование-(2801)Производство-(97182)Промышленность-(8706)Психология-(18388)Религия-(3217)Связь-(10668)Сельское хозяйство-(299)Социология-(6455)Спорт-(42831)Строительство-(4793)Торговля-(5050)Транспорт-(2929)Туризм-(1568)Физика-(3942)Философия-(17015)Финансы-(26596)Химия-(22929)Экология-(12095)Экономика-(9961)Электроника-(8441)Электротехника-(4623)Энергетика-(12629)Юриспруденция-(1492)Ядерная техника-(1748) |
Острые предметы 12 страница. – Будут читать. Удели этому серьезное внимание, детка
Впрочем, как и там. – Будут читать. Удели этому серьезное внимание, детка. У тебя уже почти все получается. Поднажми. Поговори со своими старыми друзьями. Может, они станут более откровенными. Все это пригодится. Знаешь, в том цикле о наводнении в Техасе, который получил Пулицеровскую премию, была статья, целиком состоявшая из рассказа одного паренька, который приехал домой во время трагедии. Отлично читается. Да и тебе самой будет приятно выпить бутылочку‑другую пива в компании друзей. Сегодня, похоже, ты уже выпила? – Немного. – Но может, обстановка у вас там нехорошая для тебя? Для твоего здоровья. Как твое самочувствие? На другом конце линии щелкнула зажигалка, по линолеуму шаркнул стул, крякнул Карри, садясь. – Да вы не беспокойтесь. – Как же не беспокоиться? Детка, ты там себя не изводи. Если чувствуешь, что тебе надо уехать, уезжай, я тебя наказывать не стану. Ты должна себя беречь. Думал, дома тебе будет лучше, но… просто иногда забываю, что не все родители добры к своим детям. – Каждый раз, когда я сюда приезжаю… – Я умолкла, собираясь с мыслями. – Просто здесь я всегда чувствую себя плохим человеком. Я молча сотрясалась от рыданий, пока Карри, запинаясь, что‑то говорил мне в ответ. Представила, как он в растерянности машет рукой Эйлин, чтобы она помогла ему успокоить «эту девочку‑ревушку». Но нет. – О‑о‑ох, Камилла, – прошептал он. – Ты очень порядочный человек, один из самых честных, которых я когда‑либо встречал. А ведь знаешь, в мире не так уж много порядочных людей. С тех пор как не стало моих родителей, это практически только ты и Эйлин. – Я не порядочна. Кончик моей ручки, глубоко впившись в кожу, выцарапывал на бедре: «ошибка», «женщина», «зубы». – Камилла, ты порядочна. Я вижу, как ты обращаешься с людьми, даже с самым ничтожным дерьмом, которое только можно вообразить. Благодаря тебе они становятся как‑то… достойнее, что ли. Понятнее. Как ты думаешь, почему я держу тебя в штате? Уж не потому, что ты прекрасный репортер. Молчу в ответ, слезы льются рекой. «Ошибка», «женщина», «зубы». – Смешно? Я, вообще‑то, пошутил. – Нет. – Мой дед играл в водевилях. Но, боюсь, я его талант не унаследовал. – Правда? – Да‑да, сразу, как сошел с корабля, приплывшего в Нью‑Йорк из Ирландии. Веселый был человек, играл на четырех музыкальных инструментах… Вновь щелкнула зажигалка. Я натянула на себя тонкое одеяло, закрыла глаза и стала слушать рассказ Карри.
Глава двенадцатая
Ричард жил в единственном в Уинд‑Гапе здании городского типа, похожем на заводской корпус доме‑коробке всего из четырех квартир, две из которых пустовали. Во дворе – автонавес, и на всех его опорных столбах – одна и та же надпись, сделанная красной краской из распылителя: «Остановите демократов – остановите демократов – остановите демократов», и среди этого вдруг: «Я люблю Луи». Утро среды. Над городом все еще висит грозовая туча. Жарко, дует ветер, солнце испускает тот же гадкий тускло‑желтый свет. Я постучала по двери донышком бутылки с бурбоном. Эй, несносный, несу тебе подарок. На этот раз я была в брюках, юбку решила не надевать. В ней мои ноги оставались слишком легкодоступными для того, кто так и норовит потрогать. Если он еще будет пытаться. Он открыл дверь, сонный, взъерошенный, в семейных трусах и футболке наизнанку. Не улыбнулся. В квартире было прохладно, это чувствовалось с порога. – Хочешь войти или предлагаешь мне выйти? – спросил он, почесывая подбородок. Потом заметил бутылку. – А, входи. Значит, будем пьянствовать. Беспорядок в квартире меня удивил. На стульях развешаны брюки, мусор из ведра почти вываливается, посреди коридора – нагроможденные друг на друга коробки с бумагами, которые мне пришлось обходить. Предложив мне сесть на потрескавшийся кожаный диван, Ричард принес из кухни лоток со льдом и два стакана. Щедро налил из бутылки. – Извини, вчера я был груб, – сказал он. – Да. У меня такое чувство, что я рассказываю тебе многое, а ты мне – ничего. – Я занимаюсь расследованием, а ты об этом пишешь. Надо соблюдать очередность. По‑моему, приоритет за мной. И есть такие вещи, которые я рассказать не могу. – Вот и я тоже имею право защищать свои источники информации. – Что, в свою очередь, может защитить убийцу. – Ричард, все, что я недоговариваю, ты можешь вычислить сам. Я рассказываю почти все. Господи, ну потрудись хоть немножко! Мы посмотрели друг на друга. – Мне нравится, когда ты так на меня нападаешь – настоящий репортер, – улыбнулся он и покачал головой. Потом легонько ткнул меня босой ногой. – Вообще‑то, этим я и занимаюсь. Он налил по второму стакану. Так мы вдрызг напьемся еще до полудня. Он притянул меня к себе, поцеловал в мочку уха, просунул внутрь кончик языка. – Ну что, девушка из Уинд‑Гапа, какие глупости ты тут творила? – прошептал он. – Расскажи, как у тебя это было в первый раз. Первый – это который из четырех?.. Шестой класс, тринадцать лет… Я стала вспоминать первого, про остальных решила умолчать. – Мне было шестнадцать, – солгала я. Подумала, что постарше все же будет приличнее. – Во время вечеринки мы с одним футболистом закрылись в ванной, и там… Ричард завелся быстрее меня: его взгляд уже остекленел, пока он поглаживал мне соски, которые, отвердев, выступали под тканью блузки. – Мммм… Тебе было хорошо? Я кивнула. Помню, как притворно стонала. Но когда меня передали третьему, я все‑таки получила удовольствие. Помню, мне нравилось, когда он, тяжело дыша мне в ухо, шептал: «Тебе хорошо? Тебе хорошо?» – А со мной тебе хорошо? – прошептал Ричард. Я кивнула, и он залез на меня. Его руки забегали по моему телу, поверх блузки, попытались расстегнуть ширинку, стянуть с меня брюки. – Не надо, не надо. Давай так, – прошептала я. – Мне больше нравится в одежде. – Ну давай… Я хочу тебя гладить и ласкать. – Нет, милый, я хочу так. Я приспустила брюки и закрыла живот полами блузки, отвлекая его внимание поцелуями. Потом помогла ему войти, и мы предались любви, оставаясь полностью одетыми, только трещина на диване царапала мне голый зад. «Дрянь», «малышка», «оргазм»! Впервые за последние десять лет в постели с мужчиной. «Дрянь», «малышка», «оргазм»! Вскоре крики моего тела заглушил его стон. И тогда мне стало хорошо. Какое наслаждение – последние ритмичные толчки…
* * *
Он лежал сзади и тяжело дышал, прижимаясь ко мне и еще не выпустив из рук воротник моей блузки. Небо за окном почернело, вот‑вот разразится гроза. – Как ты думаешь, кто это сделал? Скажи, – попросила я. Он потрясенно посмотрел на меня. Может, ждал услышать: «Я люблю тебя»? Он с минуту потеребил мне волосы, пощекотал ухо кончиком языка. Если не позволять мужчине прикасаться к другим частям тела, то он сосредоточится на ухе. Вот что я узнала за последние десять лет. Я не давала Ричарду трогать ничего – ни грудь, ни ягодицы, ни руки, ни ноги, но он, казалось, был вполне доволен, лаская мне ухо. – Я думаю, это Джон Кин. Парень питал к сестре сильные чувства. Похоже, нездоровые. И алиби у него нет. Возможно, он испытывает к маленьким девочкам болезненную страсть, старается ее превозмочь, потом не выдерживает и убивает их, но этого ему мало, и он, чтобы продлить себе удовольствие, выдирает им зубы. Впрочем, скоро мы его выведем на чистую воду. Сейчас проверяем, не совершал ли он чего‑либо странного в Филадельфии. Возможно, семья уехала оттуда не только из‑за Натали. – Мне нужен официальный комментарий. – Кто рассказал тебе про то, что девочки кусались, и кого они укусили? – прошептал он мне на ухо. За ок ном ударил по тротуару дождь, звонко, как из лейки. – Мередит Уилер. У нее откушена мочка уха. По ее словам, это сделала Натали. – Так. А еще? – Энн укусила мою маму. В запястье. Это все. – Вот видишь, не так уж было трудно. Молодец, – прошептал он, снова гладя мне соски. – А теперь дай мне, пожалуйста, официальный комментарий. – Нет, – улыбнулся он. – Я хочу так.
* * *
Вскоре мы снова занялись сексом, и потом наконец Ричард дал мне скупой комментарий о том, что следствие существенно продвинулось и, возможно, предстоит арест подозреваемого. Когда он заснул, я вышла на улицу и под дождем побежала к машине. В голове вдруг мелькнуло: Эмма добилась бы от него большего, чем я. Домой возвращаться не хотелось, я доехала до парка Гарретта и, не вылезая из машины, смотрела на дождь. Завтра здесь будет полно молодежи, коротающей время долгих летних каникул. А сейчас я сидела тут одна: тело липкое, душа в растерянности. Я не могла понять, плохо ли со мной обошлись мужчины – как Ричард, так и те парни, что лишили меня девственности, да и все прочие. Я не старалась себя защитить ни при каком конфликте. Мне нравилось злорадное изречение из Ветхого Завета – «получила по заслугам». Действительно, про женщин можно иногда так сказать. Тишину нарушил рев машины. Возле меня остановилась знакомая желтая колымага. Рядом с водителем, вдвоем в одном кресле, сидели Эмма и Кайли. За рулем был жидковолосый парень в грязной майке и солнцезащитных очках, купленных на бензозаправке, сзади – его тощий напарник. Из салона клубился дым, к которому был примешан запах спиртного с цитрусовым ароматизатором. – Садись к нам, поедем отрываться, – предложила Эмма. Она показала бутылку дешевой водки с апельсиновым вкусом. Высунув язык, поймала им каплю дождя. С ее волос и майки уже капала вода. – Спасибо, мне и здесь неплохо. – Непохоже. Давай же, садись. В парке патруль, тебя точно задержат за вождение в нетрезвом виде. От тебя пахнет спиртным. – Поедемте, мадемуазель, – вторила ей Кайли. – Будете следить за мальчиками, чтобы они хорошо себя вели. Я призадумалась, куда податься. То ли домой, пить в одиночестве, то ли в бар, пить с первыми попавшимися мужиками. А может, и в самом деле поехать с этими детьми, хоть какие‑нибудь интересные сплетни услышу. На часок. А потом – домой, отсыпаться. К тому же Эмма с чего‑то вдруг стала такой дружелюбной. Хоть и не хотелось мне этого признавать, но меня к ней стало тянуть. Пересела к ним в машину, и они закричали «ура!». Эмма пустила по кругу бутылку рома, по вкусу напоминающего лосьон для загара. Не попросят ли они купить спиртного, с беспокойством подумала я. Я бы купила – мне не жалко. Но, как это ни глупо, я надеялась, что им просто приятна моя компания. Снова хотелось быть популярной, что ли. Не каким‑нибудь жалким изгоем. Ведь меня поддерживала самая клевая в школе девчонка. От этой мысли захотелось выскочить из машины и уйти домой. Но тут Эмма снова передала мне бутылку. Край ее горлышка был в блестящей розовой помаде. Паренек, сидевший рядом, которого представили Ноланом, фамилии не назвав, кивнул и утер губы. Худые руки в струпьях, лицо в угрях. Метадон[14]. Миссури занимает второе место в Юнионе по количеству наркоманов. Люди здесь скучают, а химикатов на ферме много. Во времена моей юности метадон принимали только заядлые наркоманы, а теперь молодежь пьет его на тусовках так же свободно, как водку. Нолан все время водил пальцем по виниловой окантовке переднего сиденья, но все же успел меня разглядеть. – Вы по возрасту как моя мама. Прикольно. – Сомневаюсь, что мы с ней ровесницы. – Ей тридцать три или тридцать четыре… Значит, почти угадал. – Как ее зовут? – Кейзи Рейберн. Я ее знала. Она чуть старше меня. Живет возле фабрики. Волосы, уложенные гелем, стоят торчком. Любит мексиканцев с птицебойни на границе с Арканзасом. Как‑то раз на коллективном ретрите[15]она призналась, что пыталась покончить с собой. С тех пор в школе ее прозвали Кейзи Рейзор[16]. – Я ее не застала, – наверно, она училась раньше. – Братан, эта дамочка слишком крута, чтобы знаться с твоей мамашей, шлюхой и наркоманкой, – сказал водитель. – Иди к черту, – прошипел Нолан. – Камилла, посмотри, что у нас есть. – Эмма потянулась ко мне, перегнувшись через спинку кресла и упершись задом Кайли в лицо. Она потрясла передо мной баночкой с таблетками. – Оксиконтин. Выпей, почувствуешь себя просто здорово! – Она высунула язык и положила на него таблетки, три в ряд, точно белые пуговицы, потом прожевала и запила водкой. – Попробуй. – Спасибо, Эмма, не хочу. Оксиконтин – вещь хорошая. Но нехорошо пить его с малолетней сестрой. – Ну же, Милла, только одну, – медовым голосом пропела она. – Тебе станет легко. Мне вот уже весело и приятно. Тебе тоже надо. – Эмма, да мне и так нормально. – Назвав меня Миллой, она напомнила мне о Мэриан. – Честное слово. Она с безутешным видом отвернулась и вздохнула. – Да брось ты, Эмма, нечего так расстраиваться, – сказала я, трогая ее за плечо. – А вот и расстроилась. Мне это было невмоготу. Я становилась мягкотелой, чувствуя опасную потребность угождать, как в былые времена. Да и в самом деле, от одной таблетки не умру. – Ладно, ладно. Давай. Только одну! Ее лицо тут же просветлело, и она рывком повернулась ко мне: – Высунь язык. Как на причащении. Только вместо облатки будет волшебная таблеточка. Я высунула язык, она положила таблетку и завизжала от восторга. – Молодец! – улыбаясь, сказала она. Как же это слово мне сегодня надоело…
* * *
Мы остановились перед большим викторианским особняком, старым, но полностью отреставрированным и перекрашенным в нелепые голубой, розовый и зеленый цвета, что по замыслу хозяина должно было выглядеть современно и стильно. Но особняк был скорее похож на дом мороженщика, впавшего в детство. В кустах у дома парень с голым торсом избавлялся от излишков выпитого, на цветочных клумбах – вернее, на том, что от них осталось, – дрались двое мальчишек, а на детских качелях сплелась в тесных объятиях юная парочка. Нолана оставили в машине, он по‑прежнему сидел и водил пальцами по окантовке сиденья. Водитель, которого звали Дэймон, запер дверь, «чтобы никто к нему не приставал». «Как мило», – подумала я. Оксиконтин меня взбодрил, и пока мы входили в дом, я поймала себя на том, что ожидаю увидеть молодежь своего времени: мальчиков со стрижкой ежиком, в форменных пиджаках с нашитыми буквами, девочек с химической завивкой и крупными золотыми серьгами в ушах. Почувствовать ароматы «Драккар нуар» и «Джорджио Армани». Все это ушло. Мальчики‑малолетки в широких шортах для скейтбординга и кроссовках, девочки в топиках и мини‑юбках, с пирсингом в пупках – все смотрели на меня так настороженно, словно я полицейский. «Нет, хотя я сегодня с одним переспала». Я улыбнулась и кивнула им. «Ах, сколько во мне живости», – беззаботно подумала я. В просторной столовой танцевали и пили; стол был придвинут к стене. Эмма игривой походкой прошла в круг и стала танцевать, тесно прижавшись к одному мальчику, который вскоре покраснел до корней волос. Она что‑то прошептала ему на ухо. Он кивнул, Эмма от крыла бутылку с газировкой, взяла четыре банки пива, прижав их к мокрой груди, и, покачиваясь, словно с трудом их удерживает, пошла мимо компании ребят, глядящих на нее с одобрением. Девочки встретили ее прохладнее. По толпе пробежал язвительный шепоток, трескучий, как бенгальские огни. Но нашим юным блондинкам беспокоиться не приходилось по двум причинам. Во‑первых, с ними был местный наркоторговец, которого, конечно, здесь уважали. Во‑вторых, они были красивее почти всех здешних девчонок, а это значило, что мальчики выгонять их не захотят. К тому же устроителем вечеринки был парень; я видела его на фотографиях, расставленных на каминной полке в гостиной. Темноволосый юноша, приятной, но неприметной внешности. Вот он на выпускном снимке, в шапочке и мантии; рядом портрет его гордых родителей. С его мамой я была знакома: это старшая сестра одной моей школьной подруги. Мысль о том, что я в гостях у ее сына, привела меня в трепет. – Господигосподигосподи! – протараторила брюнетка с лягушачьими глазами, в футболке с кричащей надписью «Гэп», пробегая мимо нас к подруге, тоже похожей на амфибию. – Они пришли. Все‑таки пришли, представляешь! – Черт, – ответила та. – Очень хорошо. Пойдем поздороваемся? – Наверно, лучше подождать. Посмотрим, что будет дальше. Если Джей‑Си не будет им рад, то нам с ними связываться не стоит. – Ну да. Я сразу поняла, о ком речь. В гостиную вошла Мередит, таща за руку Джона Кина. Кто‑то из ребят кивнул ему, кто‑то хлопнул по плечу. Другие нарочито отвернулись и замкнулись в своих кружках. К моему облегчению, ни Джон, ни Мередит меня не заметили. Мередит обратила взгляд на стайку худеньких кривоногих девочек, возможно приятельниц по чирлидингу, которые стояли у двери в кухню. Она с визгом подскочила к ним, оставив Джона в гостиной. Девочки встретили ее еще суше, чем парни. – Приве‑е‑ет, – без улыбки протянула одна из них. – Я думала, вы не придете. – Я считаю, что все это глупости. Все, у кого есть хоть капля ума, знают, что Джон классный парень. Не становиться же паршивыми изгоями из‑за всего этого… дерьма. – Зря вы приехали, Мередит. Джей‑Си недоволен, – сказала рыжеволосая девочка, то ли подруга Джей‑Си, то ли желающая ею стать. – Я с ним поговорю, – жалобно протянула Мередит. – Дай мне с ним поговорить. – Думаю, вам лучше уйти. – А правда, что у Джона забрали одежду? – участливо осведомилась третья, маленькая девчушка. Заботливая мамочка – такая будет держать подруге волосы, пока ее тошнит. – Да, но для того, чтобы исключить все подозрения. Это не значит, что у него проблемы. – Какая разница, – сказала рыжая. Мне она была отвратительна. Мередит оглядела комнату в надежде увидеть кого‑нибудь более дружелюбного. Заметив меня, она смутилась, потом, увидев Келси, разозлилась. Оставив у двери Джона, который сначала делал вид, что сверяет часы, потом – что завязывает шнурки на ботинках, она подошла к нам, будто не замечая, что гул вокруг становится все громче – начинается настоящий скандал. – Что вы здесь делаете? – В глазах стояли слезы, на лбу выступили капли пота. Казалась, вопрос не был адресован никому из нас. Может быть, она задавала его себе. – Нас привез Дэймон, – весело ответила Эмма. Она дважды подпрыгнула на месте. – Поверить не могу, что ты сюда пришла. И совсем уж невероятно, что он отважился здесь показаться. – Господи, ну ты и сучка. Ты же ничего не знаешь, наркоманка отмороженная. – Голос Мередит дрожал, вот‑вот сорвется, как волчок, крутящийся на краю стола. – Не хуже тебя, истеричка, – ответила Эмма. – Здорово, убийца! – Она помахала Джону, который, словно впервые ее заметив, дернулся, как от пощечины. Он направился было к нам, но тут из другой комнаты вышел Джей‑Си и отвел его в сторону. Все притихли и обернулись к ним – двум высоким парням, которые говорили о смерти и о тусовке. Там, где веселятся, смерти не место. Джей‑Си похлопал Джона по спине, указывая ему на дверь. Джон кивнул Мередит и направился к выходу. Она торопливо пошла за ним, склонив голову и закрыв руками лицо. Когда Джон был на пороге, один мальчишка визгливо выкрикнул ему: «Дето убийца!» Кто‑то нервно захихикал, кто‑то вытаращил глаза. Мередит завизжала, как дикая кошка, обернулась, оскалив зубы, прокричала: «Черт бы вас всех побрал!» – и хлопнула дверью. Тот же мальчишка передразнил ее, повернувшись к толпе: выпятив бедро, жеманным девичьим голосом произнес: «Черт бы вас всех побрал!» Джей‑Си снова сделал музыку погромче; синтезированный голос юной поп‑певицы вожделенно пел о минете. Мне хотелось пойти за Джоном и просто его обнять. В жизни не видела более одинокого человека, а Мередит вряд ли могла его утешить. Как он будет там один, в своем фургоне? Я уже почти бросилась его догонять, но тут Эмма схватила меня за руку и увлекла по лестнице на второй этаж, в «комнату для особо важных персон», где ее подруги и два бритоголовых старшеклассника, под ее руководством, рылись в шкафу мамы Джей‑Си и срывали с вешалок лучшие наряды, чтобы «свить гнездо». Когда на кровати скопилась большая куча атласа и мехов, компания забралась на нее; Эмма притянула меня к себе и достала из бюстгальтера таблетку экстази. – Ты когда‑нибудь играла в экстазную рулетку? – спросила она. Я покачала головой. – Передаем таблетку по кругу с языка на язык, и тот, на чьем языке она рассосется до конца, будет счастливым победителем. Это лучшее, что есть у Дэймона, так что кайф гарантирован. – Нет, спасибо, мне достаточно, – запротестовала я. Мне хотелось согласиться, но, увидев встревоженные лица мальчиков, я передумала. Наверно, я им напоминала маму. – Ох, Камилла, перестань, я никому не скажу, чес‑слово, – заерзала Эмма, теребя ноготь. – Давай вместе со мной. Мы же сестры. – Камилла, ну пожа‑а‑алуйста, – заныли вслед за ней Кайли и Келси. Джоудс молчала, но тоже смотрела на меня. Оксиконтин, алкоголь, недавний секс, дождливая сырость за окном, мое обезображенное надписями тело (на руке живо пульсировало «холодильник») и пренеприятные мысли о маме. Не знаю, что ударило мне в голову первым, а что вторым, но вскоре Эмма восторженно чмокнула меня в щеку – я кивнула, и понеслось: Кайли на мгновение припала ко рту первого мальчика, тот нервно передал таблетку Келси, она лизнула длинный, как у волка, язык второго парня, тот немножко повозился с Джоудс, она нерешительно повернулась к Эмме, та живо приняла таблетку и, обняв меня, перекинула ее ко мне в рот, с силой подтолкнув горячим мягким язычком так, что таблетка раскрошилась. И растаяла, как сахарная вата. – Теперь пей побольше воды, – прошептала она мне, потом повернулась к приятелям, громко рассмеялась и едва не повалилась на подругу. – Черт, Эмма, игра еще даже не началась, – проворчал мальчик‑волк, его лицо покраснело. – Камилла – моя гостья, – сказала Эмма с шутливым высокомерием. – И мне просто хочется немножко ее порадовать. У нее нелегкая жизнь. У нас сестра умерла, как у Джона Кина, и она горюет по ней до сих пор. Она произнесла это тоном хозяйки дома, старающейся разговорить гостей на светской вечеринке: «Дэвид – владелец магазина тканей, Джеймс недавно вернулся из деловой поездки во Францию, а Камилла – ах да, она потеряла сестру и все никак не оправится. Кому налить еще вина?» – Мне пора, – сказала я и вскочила так резко, что на мне осталась висеть красная атласная майка, приставшая к спине. Минут через пятнадцать я войду в транс, и мне не хотелось, чтобы это случилось здесь. Но – опять же – куда мне себя девать? Ричард выпить не прочь, но вряд ли станет потворствовать чему‑то более серьезному, а одной сидеть под кайфом в своей душной комнате, ожидая, что туда вот‑вот войдет мама, мне хотелось меньше всего. – Пойдем вместе, – предложила Эмма. Она сунула руку в лифчик, вытащила из‑за подкладки таблетку, кинула ее в рот и улыбнулась приятелям широкой злорадной улыбкой. Те следили за ней с надеждой, а теперь, поняв, что им ничего не достанется, казались разочарованными, но покорно молчали. – Милла, пойдем поплаваем! Когда экстази подействует, будет так круто! – Она улыбнулась, обнажив безупречно ровные белые зубы. У меня не было сил сопротивляться, проще было согласиться. Мы спустились вниз и зашли на кухню (где юноши с нежными, как персик, лицами растерянно бросали на нас оценивающие взгляды: одна маловата, другая явно стара). Открыли холодильник (это слово снова отозвалось, часто дыша, как щенок при виде взрослой собаки), взяли оттуда бутылку с водой, которую на шли среди соков, запеканок, фруктов и батонов белого хлеба. Меня вдруг растрогал этот невинный семейный холодильник со здоровой, полезной едой, который и знать не знал, что за вакханалия творится повсюду в этом доме. – Пойдем, мне уже так весело, пора в бассейн! – безапелляционно заявила Эмма, тяня меня за руку, как ребенок. Впрочем, ребенком она и была. – О господи, принимаю наркотики с тринадцатилетней сестрой, – прошептала я еле слышно. Но это было сделано минут десять назад, и сейчас эта мысль вызвала во мне только счастливый трепет. У меня клевая сестра, самая популярная девочка в Уинд‑Гапе, и она хочет тусоваться вместе со мной. «Эмма любит меня так же, как любила Мэриан». Я улыбнулась. Экстази уже пустил первую волну химического оптимизма, который летал во мне, как большой воздушный шар, а потом разбился на небе, рассыпая брызги хорошего настроения. Его вкус напоминал шипучее розовое желе. Келси и Кайли двинулись за нами к двери, но Эмма, покачиваясь, обернулась к ним и, давясь от смеха, сказала: – Девчонки, вы не ходите. Оставайтесь здесь. Найдите кого‑нибудь для Джоудс, пусть ее хорошенько оттрахают. Келси обернулась и бросила хмурый взгляд на Джоудс, которая нервно топталась на лестнице. Кайли взглянула на руку Эммы, обвивавшую мою талию. Они посмотрели друг на друга. Келси прижалась к Эмме, положила голову ей на плечо. – Мы не хотим оставаться здесь, мы хотим пойти с тобой, – жалобно сказала она. – Пожалуйста. Эмма выдернула плечо, улыбнулась ей, как глупому упрямому ослику. – Будь умницей и отвали, договорились? – отрезала Эмма. – Как же вы все мне надоели. Вы такие зануды. Келси опешила и застыла на месте с разведенными в стороны руками. Кайли пожала плечами, танцующей походкой вернулась в гостиную, взяла у старшего мальчика банку пива и, глядя на него, игриво облизала губы, потом обернулась, чтобы проверить, не смотрит ли Эмма. Она не смотрела. У двери Эмма пропустила меня вперед, как галантный кавалер. Мы спустились вниз и вышли на дорожку, на которой сквозь трещины асфальта пробивались маленькие желтые цветы кислицы. Я показала на них пальцем: – Красиво! Эмма подняла указательный палец: – Мне под кайфом тоже нравится желтый цвет. Ты что‑нибудь чувствуешь? Я кивнула. Ее лицо мелькало, то пропадая в тени, то вновь возникая в свете фонарей, между тем как мы, забыв о купании, шли на автопилоте к дому Адоры. Ночь была сырой, и мне казалось, что она склонилась над нами, как женщина в мокрой сорочке. Вспомнилась больница в Иллинойсе, где я проснулась, мокрая от пота, в ушах отчаянный свист. Моя соседка по палате, чирлидер, лежит на полу багровая и дергается в судорогах, рядом бутылка моющего средства «Уиндекс». И этот комический писк. Трупный газ. Я в оторопи прыскаю со смеху, здесь, в Уинд‑Гапе, как и тогда, в той несчастной палате, тем бледно‑желтым утром. Эмма вложила ладонь в мою руку: – Что ты думаешь об… Адоре? От этого вопроса мой наркотический экстаз чуть не погас, но тут же закружился вихрем с новой силой. – Я думаю, что она очень несчастна, – сказала я. – И немного не в себе. – Я слышала, как во сне она зовет Джойю, Мэриан, тебя… – Слава богу, что мне это слышать не приходится, – ответила я, гладя руку Эммы. – Но жаль, что это слушаешь ты. – Она обо мне заботится. – Это здорово. – Странно, – продолжила Эмма. – После того как она со мной понянчится, я люблю заниматься сексом. Она задрала юбку, показав ярко‑розовые трусики. – Эмма, не позволяй этого мальчикам. Потому что это нужно только им. А тебе, в этом возрасте, – нет. – Иногда, позволяя людям что‑то делать с собой, ты на самом деле делаешь это с ними сама, – сказала Эмма, вытаскивая из кармана еще один леденец на палочке. Вишневый. – Знаешь, что я хочу сказать? Если кто‑то хочет сделать тебе какую‑нибудь гадость, пусть делает, ему же и будет хуже. Ты потом сможешь им управлять. Если будешь думать головой. – Эмма, я просто… – попыталась вставить я, но она продолжала болтать. – Мне нравится наш дом, – говорила Эмма. – Особенно ее спальня. Там отличный пол. Я как‑то раз видела его фотографию в одном журнале. Там его назвали «Великолепие из слоновой кости: из прошлого в наши дни». Потому что сейчас, конечно, слоновой кости уже не достать. Жаль. Правда, очень жаль. Она сунула леденец в рот и поймала в воздухе светлячка; потом, зажав его двумя пальцами, оторвала задок, который раздавила и растерла вокруг пальца, – получилось светящееся кольцо. Бросив умирающую букашку в траву, стала любоваться на свою руку. – Когда ты была подростком, как я, девочки хорошо к тебе относились? – спросила она. – Меня подруги совсем не любят. Я попыталась себе представить, как кто‑то грубит Эмме – наглой, самоуверенной, иногда просто нестерпимой (как она в тот раз вела себя в парке, когда стучала мне по ногам, – ведь не всякий тринадцатилетний ребенок посмеет так дерзить взрослому!). Она заметила мое замешательство и угадала эти мысли. – Конечно, никто меня не обижает. Они делают, что скажу. Но они меня не любят. Стоит мне только оступиться, где‑нибудь напортачить, как они все тут же ополчатся против меня. Иногда перед сном я сижу у себя в комнате и записываю все, что сказала и сделала за день, – каждую мелочь. Потом ставлю себе оценки: пять за правильный шаг, два за промах, серьезный – такой, за который прямо убить себя хочется.
Дата добавления: 2015-05-09; Просмотров: 353; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы! Нам важно ваше мнение! Был ли полезен опубликованный материал? Да | Нет |