Студопедия

КАТЕГОРИИ:



Мы поможем в написании ваших работ!

Архитектура-(3434)Астрономия-(809)Биология-(7483)Биотехнологии-(1457)Военное дело-(14632)Высокие технологии-(1363)География-(913)Геология-(1438)Государство-(451)Демография-(1065)Дом-(47672)Журналистика и СМИ-(912)Изобретательство-(14524)Иностранные языки-(4268)Информатика-(17799)Искусство-(1338)История-(13644)Компьютеры-(11121)Косметика-(55)Кулинария-(373)Культура-(8427)Лингвистика-(374)Литература-(1642)Маркетинг-(23702)Математика-(16968)Машиностроение-(1700)Медицина-(12668)Менеджмент-(24684)Механика-(15423)Науковедение-(506)Образование-(11852)Охрана труда-(3308)Педагогика-(5571)Полиграфия-(1312)Политика-(7869)Право-(5454)Приборостроение-(1369)Программирование-(2801)Производство-(97182)Промышленность-(8706)Психология-(18388)Религия-(3217)Связь-(10668)Сельское хозяйство-(299)Социология-(6455)Спорт-(42831)Строительство-(4793)Торговля-(5050)Транспорт-(2929)Туризм-(1568)Физика-(3942)Философия-(17015)Финансы-(26596)Химия-(22929)Экология-(12095)Экономика-(9961)Электроника-(8441)Электротехника-(4623)Энергетика-(12629)Юриспруденция-(1492)Ядерная техника-(1748)

Мы поможем в написании ваших работ!

О положениях тела во сне


 

Итак, индивидуальная психология учит нас, что феномены сна тоже соответствуют руководящей линии индивида, а по­скольку человечество суеверно считает, что они являются след­ствием каких-то непременных причин, то получается, что че­ловек в данном случае не волен и практически избавлен от вся­кой ответственности. Однако мы убеждены, что объективные, реальные основы сна и сновидений всегда стоят на службе стремлений пациента, используются и развиваются в интере­сах его индивидуальной экспансионистской тенденции, его жизненного стиля. Внимательное исследование, опирающее­ся на обширный материал, показывает, что положения человека во сне также зависят от его руководящей линии. Некоторые за-

– 178 –

 

мечания на этот счет будут сделаны мною в дальнейшем. Обыч­но у человека, поведение которого было проанализировано с позиций индивидуальной психологии, удается определить по­ложение во сне. Приведенные ниже примеры, число которых могут увеличить психиатры, неврологи и педагоги, дополнят эту картину.

1. К.Ф., 16 лет, учащийся, страдает галлюцинаторным помешательством. Наблюдение за его положением во сне показывает, что он спит на боку в необычайно вызывающей позе,
скрестив руки. Днем я тоже нередко встречаю его со скрещен­ными руками. Душевный статус выявляет полную неудовлетворенность своей будущей профессией. Он хотел быть учителем или летчиком. На мой вопрос, знает ли он, как у него по­явилась привычка скрещивать руки, он определенно заявил, что так всегда ходил его любимый учитель. Он же и привел его к идее стать учителем, но от этого плана пациент был вынужден отказаться из-за бедности своих родителей.

Таким образом, поза во сне явно характеризует противоре­чие пациента с его нынешним положением и представляет со­бой имитацию Наполеона, окольным путем — имитацию учи­теля, имеющего такую же душевную структуру. Бредовая идея юного кельнера состояла в том, что он избран полководцем для похода на Россию. Эта же идея год спустя появилась и у других учеников.



2. Пациент С., страдающий прогрессивным параличом, спит, сжавшись в комок, закрывая голову. Из истории болезни, по­мимо прочего, я узнаю: «Идеи величия отсутствуют, апатичен, нерешителен, безынициативен».

В заключение я хотел бы указать на то, какое большое зна­чение для педагогики могло бы иметь понимание положения во сне у детей.

 

– 179 –

 

СНЫ И ИХ ТОЛКОВАНИЕ*

 

Цель толкования сновидений состоит в том, чтобы пока­зать больному его подготовительную работу и упражнения, ко­торые обычно разоблачают его как аранжировщика своего не­дуга, продемонстрировать, как он, опираясь на иносказатель­ные символы и тенденциозно подобранные эпизоды, пытается подойти к имеющимся у него проблемам с той стороны, кото­рая позволяет ему осуществить свое индивидуальное желание, заранее уже определенное его фиктивной целью. При этом мы всегда наблюдаем, как коррумпируется логика, здравый смысл, причем порой аргументы берутся даже из воздуха.

Мы имеем дело с древней проблемой, которую можно про­следить до колыбели человечества. Глупцы и мудрецы бились над нею, короли и нищие хотели расширить границы своего миропонимания с помощью толкования снов. Как возникает сновидение? Что оно собой представляет? Как можно прочесть его иероглифы? В чем его смысл? Его цель?

Египтяне, халдеи, иудеи, греки, римляне и германцы при­слушивались к руническому языку сновидений, в их мифах, сказаниях нередко скрыты следы напряженных поисков пони­мания снов, их толкования. Снова и снова как заклинание по­вторяется мысль: сон может открыть будущее! Знаменитые тол­кователи снов в Библии, Талмуде, у Геродота, Артемидора, Ци­церона, в песне о Нибелунгах с несомненной уверенностью выражают убеждение: сновидение — это взгляд в будущее! И все помыслы были направлены на то, как же научиться толко­вать сновидения, чтобы выведать будущее. Даже сегодня жела­ние постичь неведомое постоянно связывается с мыслью о сно­видениях. Если же наше современное рационалистическое мышление внешне отбросило стремление снять покровы с бу­дущего, осмеяло его, то нетрудно понять: это означало, что

 

 

* Впервые опубликовано в Zentralblatt fur Psychoanalyse, Bd. 3, 1913, S. 574—583.

 

– 180 –

 

интерес к вопросам сна легко мог сделать исследователя всеоб­щим посмешищем.

Для того чтобы наметить границы нашего обсуждения, преж­де всего нужно подчеркнуть, что автор отнюдь не считает снови­дение пророческим откровением, которое может раскрыть буду­щее или неведомое. Углубленное изучение сновидений скорее говорит ему одно: что в осуществлении сновидения, равно как и всякого другого явления душевной жизни, задействованы те пси­хические силы, которыми располагает индивид. Но тогда сразу же возникает вопрос, показывающий нам, что возможные перс­пективы пророческих снов вовсе не так уж легко установить, что они скорее способны запутать, чем прояснить ситуацию. Этот трудный вопрос звучит следующим образом: разве человеческому духу и в самом деле невозможно заглянуть в будущее хотя бы в из­вестных, пределах, если он сам участвует в формировании этого будущего! Разве догадка, которую еще высокопарно называют интуицией, не играет в человеческой жизни намного более важ­ную роль, чем предполагают иные несведующие критики?

Объективное наблюдение позволяет нам получить своеоб­разное знание. Если этот вопрос ставится напрямую, то чело­век, как правило, отвечает на него отрицательно. Однако не будем обращать внимания на слова и мысли, которые выража­ются вслух. Если мы спросим другие части тела, обратимся к его движениям, позам, поступкам человека, то получим совер­шенно другое впечатление. Хотя мы и отрицаем, что можем заг­лянуть в будущее, весь наш образ жизни выдает наше желание с уверенностью предсказывать будущие события, предугадывать их. Наши поступки явно указывают на то, что мы правильно или ошибочно придерживаемся наших знаний о будущем. Бо­лее того, легко доказать, что мы вообще не могли бы действо­вать, если бы представление о будущих событиях, которых мы желаем или боимся, не подстегивало бы нас, не направляло, не останавливало и не заставляло их избегать. Мы постоянно ве­дем себя так, как если бы заранее уже знали будущее, хотя и по­нимаем, что знать ничего не можем.



Начнем с мелочей жизни. Когда я что-нибудь себе покупаю, я заранее чувствую приятное, заранее радуюсь, предвкушаю.

 

– 181 –

 

Зачастую только эта твердая вера в заранее прочувствованную ситуацию с ее приятными или неприятными сторонами может заставить меня действовать или остановиться. То, что я могу при этом заблуждаться, не может мне помешать. Или же я могу остановиться, чтобы, одолеваемый пробудившимися сомнениями*, заранее взвесить две возможные в будущем ситуации, не при­ходя ни к какому решению. Когда я лягу сегодня спать, я не буду знать, что случится завтра утром при пробуждении, одна­ко я с этим считаюсь.

Но разве я действительно это знаю? Знаю так же, как то, что сейчас стою перед вами и говорю? Нет, это знание совсем дру­гого рода. В моем сознательном мышлении его найти нельзя, но в моих манерах, в моих поступках отчетливо видны его сле­ды. Русский исследователь Павлов сумел показать, что у жи­вотных, когда они, например, ожидают определенную пищу, в желудке выделяются соответствующие вещества, необходимые для пищеварения, как будто желудок заранее знал, догадался, какую еду он получит. Но это означает, что наше тело тоже дол­жно считаться со знанием будущего, если оно хочет удовлетво­рять требованиям реальности, действовать. Это означает, что оно проделывает подготовительную работу, как бы предчувствуя будущее. Но этот учет будущего не имеет ничего общего с осоз­нанным знанием. Однако обсудим это. Могли ли бы мы дей­ствовать, если бы своим сознанием, своим знанием настоящего должны были охватить будущее? Разве рассуждения, критика, постоянное взвешивание всех «за» и «против» были бы непре­одолимым препятствием для того, что, собственно говоря, нам и необходимо, — для действия? Следовательно, наше мнимое знание будущего должно находиться в бессознательном, должно быть недоступно пониманию и сознательной критике. Существует болезненное душевное состояние — оно является широко рас­пространенным и может проявляться с разной степенью тяже­сти (мнительность, навязчивое раздумье), — когда внутренняя потребность действительно заставляет пациента искать един-

 

 

* Как мне удалось показать, функцией сомнения в жизни, как и в неврозе, всегда является торможение агрессии, уклонение от решения и сокрытие всего этого от соб­ственной критики. Для индивидуальной психологии, которая «оценивает людей не по словам, а по делам», сомнение означает безоговорочное «нет».

 

– 182 –

 

ственно верный путь для утверждения своего величия своего чувства личности, чтобы не найти его. Тягостное выяснение своей судьбы в будущем настолько усиливает его неуверенность в себе, предчувствия становятся настолько осознанными, что следует ответный удар: невозможность на сознательном уров­не точно познать будущее наполняет пациента неуверенностью в себе и сомнением, и любое его действие нарушается вслед­ствие постоянных колебаний. Это противоречие приводит к появлению бреда, мании, когда тайная, обычно бессознатель­ная цель будущего выступает на передний план, совершает на­силие над реальностью и со злым умыслом склоняет сознание к невозможным допущениям, чтобы защитить больное само­сознание от промахов во время совместной работы в социуме.

То, что сознательное мышление играет в сновидениях вто­ростепенную роль, доказательств не требует. Большей частью молчит и критика спящих органов чувств. Что невероятного в том, что теперь ожидания, желания, опасения, которые из ядра личности распространяются на актуальную ситуацию спяще­го, проявляются во сне менее завуалированно?

Пациент, страдавший тяжелой формой табеса, со значитель­но ограниченной подвижностью и чувствительностью, вслед­ствие болезни ставший слепым и глухим, был помещен в боль­ницу. Так как не было никакой возможности с ним объяснять­ся, его положение оказалось в высшей степени необычным. Когда я его увидел, он непрерывно требовал пива и покрывал какую-то Анну отборной бранью. Его непосредственное стрем­ление и способ его осуществления были весьма стойкими. Но если представить себе функционирующим какой-либо из ор­ганов чувств, то становится ясным, что не только выражения пациента были другими, но и ход его мыслей протекал бы со­всем иначе, скорректированный его положением. Таким обра­зом, выпадение во сне коррекционной функции психики про­является во многих направлениях: прежде всего в смещении поля зрения в бескрайнюю фантазию, а также в беспрепятствен­ном выдвижении на передний план цели. Последнее — в проти­вовес бодрствующей жизни — неизбежно ведет к усилению и акцентированию желаний, к аналогичным по содержанию, та-

 

– 183 –

 

ким же обманчивым, но более заостренным выражениям и пре­увеличениям, которые, однако, опять-таки могут ограничивать­ся и сдерживаться вследствие стремления к предосторожности спящего. Хавэлок Эллис (Мир сновидений, Вюрцбург, 1911), при­водя для объяснения другие причины, также отмечает это об­стоятельство. Основываясь на воззрениях других авторов, и в вышеупомянутом случае и при анализе сновидений, можно считать, что вчувствование в реальную ситуацию может выз­вать «рационализацию» (Ницше) конечной цели и ее «логичес­кую интерпретацию».

Тем не менее предвосхищающая, предвидящая функция сно­видений, направляющая действия индивида, всегда вполне оче­видна*; она свидетельствует о подготовительной работе спяще­го в связи с его актуальным затруднением, которая соответству­ет линии жизни индивида, а не здравому смыслу, и всегда имеет целью самозащиту.

Попробуем проследить эти линии на одном примере. Па­циентка с тяжелым страхом открытых пространств, заболев­шая кровохарканьем, когда была прикована к постели и не могла вести свое торговое дело, увидела во сне следующее:

 

«Я вхожу в магазин и вижу, что девушки играют в карты».

 

Во всех известных мне случаях страха открытых пространств этот симптом всегда оказывался наиболее подходящим сред­ством для того, чтобы возложить на других (на свое окружение, родственников, супруга, подчиненных) разного рода обязан­ности и, словно царь и Бог, устанавливать им законы. Это дос­тигается приступами страха, а также тошноты и рвоты, благо­даря чему больной приковывает к себе желанных лиц и отдаля­ет от себя нежеланных**. Каждый раз в таких случаях мне при­ходит на ум значительное сходство с плененным папой римским, наместником Бога на земле, который, отрекаясь от

 

 

* Ранее этот вопрос рассматривался в «Агрессивном влечении» (1908 г.) (см. сбор­ник «Лечение и воспитание») и «Психическом лечении невралгии тройничного нерва», в статье «К вопросу об учении о сопротивлении» (см. данную книгу), в «Сифилофобии» и в «Нервном характере».

** Ср. Адлер А. «Органический субстрат психоневрозов» и выдержку из истории бо­лезни вышеупомянутого пациента в статье «О роли бессознательного».

 

– 184 –

 

своей свободы, усиливает религиозные чувства верующих, а затем вынуждает ходить к себе на поклон вельмож («Шествие в Каноссу»), не позволяя им рассчитывать на ответный визит. Сновидение приходится на тот период, когда это взаимодей­ствие сил было уже очевидным. Его интерпретация лежит на поверхности. Сновидящая переносится в будущую ситуацию, когда она уже сможет встать с постели и обнаружит различные прегрешения. Вся ее душевная жизнь проникнута убеждением в том, что без нее не может быть никакого порядка. Это убеж­дение она отстаивает и во всей остальной своей жизни, каждо­го ставит на свое место и с невообразимой педантичностью все исправляет. Ее неусыпная подозрительность постоянно вскры­вает ошибки других. Пациентка стала такой изощренной в сво­ем недоверии, что с большей, чем у других, прозорливостью угадывает чужие промахи. О, она отлично знает, что делают служащие в ее отсутствие. Она знает также, что такое мужчи­ны, когда они одни. Ибо «все мужчины одинаковы»! Потому-то и ее муж всегда должен оставаться дома.

Судя по подготовительной работе пациентки, как только она избавится от своей болезни легких, то, несомненно, обнару­жит множество упущений в магазине, который расположен ря­дом с ее домом. Возможно даже, что там и в самом деле играли в карты. На следующий день после того, как ей приснился сон, она под каким-то предлогом приказала горничной принести карты и постоянно звала к себе из магазина девушек, чтобы снова и снова давать им поручения и присматривать за ними. Для того чтобы осветить неясное будущее, ей нужно только то знание, которое дает сновидение, так как оно соответствует ее цели достичь превосходства. Ей нужно подыскать подходящие аналогии, принципиально и буквально принять фикцию воз­вращения подобного*, проявляющуюся также и в индивидуаль­ном опыте. И чтобы в конечном счете оказаться правой после своего выздоровления, ей надо было лишь повысить уровень своих требований. Тогда ошибки и упущения обязательно обнаружатся.

 

 

* Более точным пониманием этой «фикции подобного», одной из важнейших ги­потез, относящихся к процессу мышления вообще и к принципу каузальности в частно­сти, я обязан своему другу и соратнику А. Хойтлеру.

 

– 185 –

 

В качестве другого примера толкования сновидений я хотел бы воспользоваться сновидением поэта Симонида, описанным Цицероном, которого я уже касался раньше («Об учении о со­противлении»), разрабатывая свою теорию сновидений. Однаж­ды ночью, незадолго до путешествия в Малую Азию, Симони­ду приснилось, что «один умерший, которого он с почестями похоронил, предостерег его от этого путешествия». После это­го сна Симонид прекратил сборы и остался дома. Согласно на­шему опыту, можно предположить, что Симонид боялся этого путешествия. И он воспользовался советом умершего*, который якобы был перед ним в долгу, чтобы напугать себя и защитить, испытывая благоговейный трепет перед могилой, предчувствуя страшный конец этого путешествия. По сообщению рассказ­чика, корабль утонул — это событие могло задолго пригрезить­ся сновидцу по аналогии с другими несчастными случаями. Впрочем, если бы корабль добрался до цели, кто мог бы поме­шать суеверным душам утверждать, что корабль погиб бы, если бы Симонид не прислушался к предостерегающему голосу и отправился на нем? Как мне стало известно от многих постра­давших от этого пациентов, один известный толкователь Биб­лии предостерегал своих клиентов от угрозы самоубийства. Какое дешевое пророчество! Если они покончат с собой, он окажется прав, если останутся жить, то это будет сочтено по­лезным эффектом его предостережения и он опять-таки будет прав.

Таким образом, мы видим двоякого рода попытки предвос­хищения во сне, решения проблемы, подготовки того, к чему стремится сновидящий в определенной ситуации. Он попыта­ется осуществить это теми способами, которые соответствуют его личности, сущности и характеру. Сновидение может пред-

 

 

* Использование таких готовых, вызывающих аффекты образов воспоминаний, цель которых — вызывать аффекты и их последствия, занять осторожную позицию, а также вызывать отвращение, тошноту, страх, боязнь сексуального партнера, обмороки и другие невротические симптомы, еще будет подробно обсуждаться. Многое из этого описано мною в «Нервном характере» в виде символа (например, символа инцеста, пре­ступления, уподобления божеству, бреда величия и уничижения) или в качестве «Junrtini». Насколько мне известно, только профессор Гамбургер подошел вплотную к этой точке зрения. Подробное изложение этой невротической аранжировки см. в «Индивидуаль­но-психологическом лечении неврозов».

– 186 –

 

ставить свершившейся одну из ожидаемых в будущем ситуаций (сон пациентки, боявшейся открытых пространств), чтобы в бодрствующем состоянии тайно или явно произвести затем ее аранжировку. Поэт Симонид испытал старое переживание, оче­видно, для того, чтобы не ехать. Если вы твердо усвоите, что это переживание сновидящего, его собственное представление о власти мертвых, его собственная ситуация, в которой он дол­жен решить, ехать или оставаться, если вы взвесите все возмож­ности, тогда у вас обязательно возникнет впечатление, что Си­монид видел этот сон и среди тысячи других образов выбрал именно этот, чтобы сделать себе знак и безо всяких колебаний остаться дома. Мы можем предположить, что наш поэт остался бы дома и без этого сновидения. А наша пациентка, боявшаяся открытых пространств? Почему ей снится небрежность и ха­латность ее подчиненных? Разве здесь не очевидно такое про­должение: «Когда меня там нет, все идет вкривь и вкось, а когда я буду здорова и снова возьму бразды правления в свои руки, тогда уж я всем покажу, что без меня не обойтись». Поэтому мы можем ожидать, что эта женщина при первом же своем появле­нии в магазине обнаружит всякого рода упущения и промахи, совершенные персоналом, так как будет смотреть глазами Ар­гуса, чтобы подтвердить свою идею о собственном превосход­стве. Наверняка она будет права — и стало быть, она предвиде­ла во сне будущее*. Таким образом, сновидение, подобно харак­теру, чувствам, аффекту, нервному симптому, аранжируется конечной целью сновидящего.

Я должен сделать одно пояснение, чтобы предупредить воз­ражение, которое, несомненно, у многих уже на языке. Как я объясню, что сновидение пытается воздействовать на последу­ющие поступки в будущем, если большинство наших снов ка­жутся непонятными и часто ничего не значащими? Важность этого возражения столь очевидна, что большинство авторов ис-

 

 

* Нетрудно догадаться, что у Симонида, который как поэт стремился к бессмер­тию, согласно этому сновидению, была констелляция стража смерти, тоща как пациен­тка со страхом открытых пространств преследовала фиктивную цель господства, идеал королевы. Относительно первого случая см. также «Индивидуально-психологические данные о нарушениях сна», где, помимо прочего, указывается на связь детского страха смерти с профессией врача.

 

– 187 –

 

кало сущность сновидений в этих странных, неупорядоченных, непонятных явлениях, пыталось их объяснить или же, указывая на непостижимость жизни снов, отрицало их значимость. Шер­неру, а из новых авторов Фрейду прежде всего принадлежит зас­луга в разгадывании тайны сновидений. Последний, чтобы под­крепить свою теорию сновидений, согласно которой сон пред­ставляет собой, так сказать, погружение в детские, оставшиеся неосуществленными сексуальные желания или, как он утверж­дал в более поздних работах, в желание смерти, искал в этих не­понятных явлениях тенденциозные искажения, предполагая, что спящий, не сдерживаемый во сне ограничениями культуры, стре­мится все-таки удовлетворить в фантазии свои запретные жела­ния. Эта точка зрения оказалась в настоящее время столь же не­состоятельной, как и теория сексуальной обусловленности не­рвных болезней или нашей культурной жизни в целом. Кажуща­яся непонятность сновидений объясняется прежде всего тем обстоятельством, что сновидение не является средством овладе­ния будущей ситуацией, оно представляет собой просто сопут­ствующее явление, отражение сил, след и доказательство того, что тело и дух предприняли попытку предугадать, заранее пред­восхитить ситуацию, чтобы личность спящего смогла справить­ся с предстоящим затруднительным положением. Таким обра­зом, сопутствующее движение мыслей, протекающее в том же направлении, которого требуют характер и ядро личности, труд­ным для понимания языком, но там, где его понимают, указыва­ет, пусть и неявно, куда этот путь ведет. Насколько необходимой является ясность нашего бодрствующего мышления и языка, подготавливающих наши поступки и действия, настолько же излишней она бывает во сне, который можно сравнить с дымом от огня, показывающим только, куда ветер дует.

Однако, с другой стороны, дым может открыть нам, что где-то есть огонь. И кроме того, опыт может научить нас опреде­лять по дыму, какие дрова горят. То, что остается в пепле сно­видений, — это пробудившиеся чувства и эмоции, соответству­ющие жизненному стилю индивида.

Если разложить кажущееся непонятным сновидение на его составные части и показать сновидцу, что означает для него

 

– 188 –

 

каждая отдельная часть, то при некотором старании и прони­цательности возникнет ощущение, что за сновидением скры­ваются силы, стремящиеся в определенном направлении. Это направление проявляется и в остальной жизни человека и оп­ределяется его личностным идеалом, теми проблемами и зат­руднениями, которые были для него особенно чувствительны­ми. В результате такого рассмотрения, которое, пожалуй, мож­но назвать художественным, выявляется жизненная линия че­ловека или часть ее, мы начинаем видеть его бессознательный жизненный план, в соответствии с которым он стремится спра­виться с адаптацией к жизни и своей неуверенностью. Мы ви­дим также, какими обходными путями он идет, чтобы избежать поражений и сохранить чувство уверенности в себе. И мы мо­жем использовать сновидение, как и любое другое душевное явление, как саму жизнь человека, для того чтобы сделать вы­вод о его отношении к миру и к другим людям. С помощью средств личного опыта и использования обманчивых символов в сновидении отображаются все переходные моменты предвосхи­щения, соответствующие заранее поставленной цели, соответ­ствующей жизненному стилю индивида.

Это приводит нас к дальнейшему пониманию поначалу ма­лопонятных частностей в построении сновидений. Сновидение редко дает такие картины, в которых бы всплывали последние события, образы настоящего (это опять-таки обусловлено осо­бым характером сновидца). Для решения повисшего в воздухе вопроса используются, как правило, более простые, более абст­рактные, более детские символы, нередко напоминающие вы­разительные поэтические образы. Например, чреватое риском решение замещается предстоящим школьным экзаменом, силь­ный противник — старшим братом, мысль о победе — полетом ввысь, угроза — пропастью или падением. Аффекты, проявляю­щиеся в сновидении, всегда представляют собой следствие под­готовительной работы и предвосхищения, защиты от реальной проблемы*. Простота сцен сновидения по сравнению с запутан­ными жизненными ситуациями полностью соответствует попыт-

 

 

* Однако тенденциозно усиливаются благодаря обманчивому образу сновидения, если того требует защита жизненного стиля.

 

– 189 –

 

кам сновидящего, устранив приводящее в замешательство мно­гообразие различных сил в определенной ситуации, найти в ней выход, следуя своей руководящей линии по аналогии с наиболее простыми отношениями (подобно не подготовившемуся к уро­ку ученику, который не знает, что ему говорить, отвечая о законе взаимодействия сил, когда учитель задает ему вопрос: «Что бу­дет, если вас кто-нибудь толкнет?»). Если бы в этот момент в ком­нату вошел посторонний, он бы посмотрел на задающего воп­рос учителя с тем же недоумением, с каким это делаем мы, когда нам рассказывают о своем сне.

Однако непонятность сновидения связана с изложенной ранее проблемой, когда мы видели, что для защиты от опре­деленных действий используется скрытое в бессознательном представление о будущем. Данное фундаментальное положе­ние о человеческом мышлении и поведении, согласно которому бессознательная руководящая линия воплощает скры­тый в бессознательном личностный идеал, я подробно изла­гал в своей книге «О нервном характере». Этот личностный идеал и ведущая к нему руководящая линия содержат тот же самый материал (мысли и чувства), что и сновидение, и те процессы, которые за ним скрываются. Внутренняя потреб­ность, являющаяся причиной того, что душевный материал остается в бессознательном, столь сильно давит на мысли, об­разы, слуховые и зрительные восприятия во сне, что они, что­бы не подвергать опасности цельность личности, тоже остаются в бессознательном, или лучше сказать — непонятными. Вспом­ните, например, о сновидении пациентки, боявшейся откры­тых пространств. То, к чему она, в сущности, стремится в силу своего бессознательного личностного идеала, — это господство над своим окружением. Если бы она поняла свои сны, ее чес­толюбивые помыслы и поступки должны были бы отступить перед критикой со стороны ее бодрствующего мышления. Но так как ее действительное стремление направлено к господству, сон должен быть непонятным. Теперь становится очевидным, что если чрезмерные цели невротика удастся переместить в его сознание и там их сгладить, то все формы нервозности пере­станут быть стойкими и начнется процесс выздоровления.

 

– 190 –

 

Теперь на примере выдержек из анализа сновидения одной пациентки, лечившейся у меня по поводу раздражительности и мыслей о самоубийстве, я хочу показать, как осуществляется толкование снов самим пациентом. Особое внимание я хочу обратить на то, что аналогии мыслей сновидения каждый раз проявляются в виде «как будто»*, с чего и начинает свой рас­сказ сновидица. Затруднительное положение пациентки заклю­чалось в том, что она влюбилась в мужа своей сестры.

 

Сон про Наполеона**

 

«Мне снилось, будто я нахожусь в танцевальном зале, на мне прелестное голубое платье, я мило причесана и танцую с Наполеоном».

 

По этому поводу мне приходит в голову следующее.

Я возвысила своего зятя до Наполеона, ведь иначе и не сто­ило бы стараться отбивать у сестры мужа. (То есть ее невроти­ческая сущность направлена вовсе даже не на мужа, а на то, чтобы возвыситься над сестрой.) Чтобы придать всей этой ис­тории благопристойный характер, а также для того, чтобы не возбудить подозрения, будто к этому поступку меня побудила месть из-за того, что я опоздала, я вообразила себя принцессой Луизой, занимающей положение выше моей сестры, так что кажется вполне естественным, что Наполеон решает разойтись со своей первой женой Жозефиной, чтобы взять в жены рав­ную ему по положению женщину.

Что касается имени Луиза, то я им давно уже пользовалась; один молодой человек спросил однажды, как меня зовут, и моя коллега, зная, что имя Леопольдина мне не нравится, без оби­няков сказала, что меня зовут Луизой.

Мне часто снится, что я принцесса (руководящая линия), и это проявление моего колоссального честолюбия, которое все

 

 

* Ср. Файхингер «Философия «как будто», Берлин, 1911. Теоретические взгляды автора в других областях полностью совпадают с моими взглядами в нейропсихологии.

** Наполеон, Иисус, Орлеанская дева, Дева Мария, а также царь, отец, мать, брат и т. д. часто являются замещающими образами распаленной жажды превосходства и пред­ставляют собой направляющие, вызывающие аффект фигуры в душевной жизни невро­тика.

 

– 191 –

 

время заставляет меня во сне искать мост через пропасть, отде­ляющую меня от аристократов. Кроме того, эта фантазия рас­считана на то, чтобы при пробуждении еще болезненнее ощу­щать, что я выросла на чужбине, что я покинута и одинока; мрачные чувства, которые затем овладевают мною, приводят меня в такое состояние, когда я становлюсь резкой и грубой со всеми людьми, имеющими счастье быть со мною связанными.

 

– 192 –

 

РОЛЬ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО В НЕВРОЗЕ*

 

Наше понимание отдельных вопросов в психологии невро­зов настолько тесно связано с индивидуальным подходом и воззрением самого исследователя, что можно утверждать: лю­бая рабочая гипотеза, хотя и вытекает из частных знаний, от­ражает широту воззрений и границ познаний ее автора. Причем в такой степени, что становится понятным, каким образом воз­никают различные мнения, оценки, предположения, почему та или иная школа выдвигает этот пункт своих воззрений и ума­ляет другой, почему в одном случае подчеркивается важность наблюдаемого материала, а в другом он считается несуществен­ным. Тот, кто является сторонником любого сформулирован­ного учения, вряд ли испытывает какие-либо сомнения**, слов­но внутренние противоречия этого учения им не осознаются. В целом он ведет себя как пациент-невротик, не допускающий изменения своего жизненного плана до тех пор, пока не уви­дит свой бессознательный идеал величия и не отрешится от него как от неосуществимого. Для сравнения приведем слова Бако из его «Novum Organum» о тех, кто считает, что одним трудом вряд ли можно многого добиться: «Это связывается у них лишь с верой в собственное непревзойденное совершенство. А пото­му им хочется, чтобы все, чего они не изобрели и не освоили, вообще считалось бы непостижимым и невозможным».

В отличие от некоторых других авторов я предложил бы чи­тателю применять эту точку зрения и к последующим рассуж­дениям. Психотерапия — это искусство. Самоанализ, имеющий ценность лишь для выяснения собственной жизненной линии, сравним с автопортретом и уже поэтому не дает никаких гаран-

 

 

* Впервые опубликовано в Zentralblatt fur Psychoanalyse, Bd. 3, 1913, S. 169—174.

** См.: Фуртмюллер «Психоанализ и этика», Мюнхен, 1912.

 

– 193 –

 

тий для «свободного от предвзятостей» исследования, посколь­ку он, к сожалению, опять-таки осуществляется ограниченны­ми средствами личности (или двух личностей), а индивидуаль­ная перспектива не позволяет рассматривать себя иным спосо­бом, кроме как индивидуально. Поэтому использование при обсуждении психотерапевтических воззрений личных, а не на­учных объективных аргументов — это непозволительная выход­ка, объяснимая разве что юным возрастом нашей дисциплины, к которой в дальнейшем нельзя относиться с сочувствием.

Границы индивидуального отнюдь не являются помехой в психотерапевтической практике. Если невротик боится гнета реальности, то врач учит его адаптироваться к этой реальности и обществу. Союз врача и пациента постоянно препятствует невротику в том, чтобы блуждать среди фикций. И до тех пор, пока пациент намерен бороться за свое превосходство, врач указывает ему на однобокость и закостенелость его установки*. При этом незыблемой основой для него остается требование и польза человеческой общности, кооперации.

Наибольшая сложность при лечении заключается в том, что пациент вроде бы понимает невротический механизм и тем не менее частично сохраняет в силе свои симптомы. До тех пор, пока не вскроется новая, пожалуй, наиболее сложная невроти­ческая уловка, пациент использует бессознательное для того, чтобы с помощью своих прежних навыков и симптомов вопре­ки разъяснению преследовать все ту же цель — достижение пре­восходства. Он произносит, повторяет правильные слова, но не понимает этого, не понимает связи, защищается от более глу­бокого понимания, в том числе и для того, чтобы оказаться правым по отношению к врачу. Констатируя это, мы снова ока­зываемся на той линии разъяснения, которую я излагал в своей работе «О нервном характере», описывая невротический жиз­ненный план. Невротическая психика вынуждена прибегать к уловкам, чтобы иметь возможность хоть как-то достичь своей чрезмерной цели. Одной из этих уловок является перемещение цели или замещающей цели в бессознательное. Если эта цель пред­ставлена в виде «морали» в каких-нибудь переживаниях или

 

 

* См. «К вопросу о сопротивлении при лечении».

 

– 194 –

 

фантазиях, то последние могут подвергнуться полной или час­тичной амнезии, причем во втором случае содержащаяся в них конечная цель обязательно должна быть завуалирована. Того же самого достигает пациент (впрочем, и критик тоже), когда не замечает, что закрепившиеся воспоминания, симптомы, фан­тазии тенденциозно перерастают сами себя и означают еще не­что более важное, чем ему кажется.

Когда я указываю, что данная цель или связанные с ней фраг­менты переживаний и фантазий в такой степени и в такой фор­ме доступны сознанию, что способствуют, а не препятствуют достижению личностного идеала, то это всего лишь иной спо­соб выражения, впрочем, логически вытекающий из сказанного выше. Следовательно, биологическое значение сознания, равно как и указанной части бессознательного, заключается в возмож­ности осуществления поступков по единому жизненному пла­ну. Это воззрение отчасти совпадает с важными учениями Фай­хингера и Бергсона* и дает представление о качестве сознания, возникшем из инстинкта и пригодном для исследования.

Следовательно, осознанное представление, послушное пре­увеличенному невротическому идеалу, по своему качеству явля­ется уловкой психики, что явно следует из анализа сверхценных идей, бреда, галлюцинаций, психозов в целом, правда, операци­ональный план, т. е. смысл явления, в этих случаях остается нео­сознанным и непонятным. Поэтому всякое осознанное прояв­ление психики указывает на бессознательную фиктивную конеч­ную цель точно так же, как и бессознательное побуждение, если только оно верно понято. Дешевые рассуждения о «поверхност­ном сознании» могут обмануть только того, кто этой связи еще не знает. Кажущаяся противоречивость сознательных и бессозна­тельных побуждений является лишь противоречием средств, ко­торое, однако, несущественно и неважно для конечной цели возвы­шения личности, для фиктивной цели богоподобия.

Но эта конечная цель и любое преувеличенное изменение ее форм будут оставаться неосознаваемыми и непонятными, если из-за своего противоречия с действительностью они дела­ют невозможным поведение, соответствующее руководящей

 

 

* Шреккер Пауль «Философия личности А. Берсона», Мюнхен, 1912. На важность этого факта обращают внимание также Фуртмюллер и В. Штерн.

 

– 195 –

 

линии невротика. Там, где сознание необходимо в качестве сред­ства жизни, в качестве защиты цельности личности и личност­ного идеала, оно проявляется в соответствующей форме и объе­ме. Даже фиктивная цель, невротический жизненный план может частично проявиться в сознании, если такой процесс пригоден для повышения чувства личности. Прежде всего так бывает при психозе. Но если только в результате осознания невротической цели грозит опасность исчезновения — всякий раз из-за явного противоречия с чувством общности, — она формирует жизненный план в бессознательном.

Эти данные, основанные на психологических феноменах, находят свое подтверждение в выводе, который — даже если он не был высказан — вытекает из фундаментального учения Фай­хингера о сущности фикций. Этот гениальный исследователь понимает сущность мышления как средство овладения жизнью, стремящееся с помощью уловок фикции, теоретически беспо­лезной, но практически необходимой идеи достичь своей цели. Если эта глубокая концепция и объяснение сущности фикции сначала были нужны для того, чтобы поближе познакомить нас с уловками нашего мышления, — теория, соответствующим образом преобразующая наше мировоззрение, — то сам факт ее «открытия» уже означает, что ведущая фикция душевной жизни тоже относится к бессознательному и ее появление в сознании может оказаться излишним для конечной цели, а иногда и служить помехой.

На этом факте может основываться психотерапия, вызывая в сознании ведущую идею величия и благодаря критике лишая ее возможности влиять на поведение. В дальнейшем будет по­казано, что возможность возникновения невротической сис­темы создает только ведущая идея личности, находящаяся в бессознательном*.

 

1. Племянница одной пациентки отказалась работать в ее магазине. Пациентка встревожена тем, что никто не сумеет ее заменить, хотя раньше оценивала девушку весьма невысоко.

 

 

* Очевидно противоречие с концепцией Фрейда и других авторов. Внутренняя потребность в цельности личности, т. е. фиктивная цель, фактически овладевает объе­мом и сознания, и бессознательного.

 

– 196 –

 

Она жалуется, что сама не управится, сомневается, можно ли взять на ее место кого-то другого. Мужчины не подходят. Ба­рышни — словно попугаи. Только и слышишь: «Я, я, я!» и «Если бы не я!»

Женщина страдает страхом открытых пространств, то есть не может выйти из дома. Как же она может выйти из дома, если постоянно «должна стоять за прилавком»! Она защищается с помощью страха открытых пространств, чтобы оставаться дома и демонстрировать свою незаменимость. Она страдает от бо­лей в ногах. Принимает от четырех до пяти граммов аспирина ежедневно. Ночью часто просыпается от боли, принимает по­рошок, размышляет о своих торговых делах, и так по несколь­ку раз за ночь. Боли появляются у нее, чтобы даже по ночам думать о своем деле и обратить на себя внимание. Чрезмерный идеал величия этой пациентки, желание быть мужчиной, коро­левой, всюду первой может оказывать влияние до тех пор, пока остается бессознательным. Детские воспоминания о преиму­ществах мальчиков совпадают с ее нынешними взглядами о неполноценности женщин. Ей часто снится, что она находит­ся в королевском замке.

 

2. Сновидение двадцатишестилетней девушки, лечившейся по поводу вспышек ярости, суицидальных мыслей, уходов из дому:

 

«Мне снилось, будто я замужем. Мой муж среднего роста, брюнет. Я сказала: «Если ты не поможешь мне достичь моей цели, я употреблю все средства, даже против твоей воли».

 

Скрытая в бессознательном цель пациентки возникла в дет­стве: ей хотелось превратиться в мужчину (см. Каин, Овидий)*, чтобы всегда повелевать.

В детстве эта цель не была бессознательной, хотя для ма­ленькой девочки она не означала всего того, что мы видим те­перь. Ребенком она не могла понять психологическое и соци­альное значение своего желания с полной ясностью. Тем не

 

 

* Этим важным замечанием я обязан профессору Оппенгейму из Вены.

 

– 197 –

 

менее это проявлялось в особой, чрезмерной шаловливости, в едва ли не навязчивом стремлении носить мальчишескую одеж­ду, лазать по деревьям, выбирать мужские роли в детских играх, а мальчикам отводить женские, чтобы соблюсти принцип ме­таморфозы.

Наша пациентка была смышленым ребенком и вскоре по­няла, что ее ведущая фикция несостоятельна. И здесь произош­ли две вещи:

 

1) Фикция приобрела новую форму и теперь гласила: меня должны все баловать! Если свести ее к силовым линиям, это будет означать: я должна над всеми властвовать, привлекать к себе всеобщий интерес.

2) Пациентка забыла, «вытеснила» свою первоначальную ведущую идею, и тем самым ей удалось сохранить ее в дальнейшем.

 

Эта уловка психики необычайно важна. Вряд ли нужно упо­минать, что речь здесь идет отнюдь не о вытеснении сексуаль­ных побуждений или «комплексов» в бессознательное, а лишь о перемещении в бессознательное стремлений к власти, про­истекающих из ведущего личностного идеала, о фикциях, ко­торые должны быть закреплены в своих собственных интере­сах, чтобы таким образом нельзя было произвести их проверку и причинить им какой-либо ущерб. Облачение стремлений к власти в одежду чего-то сексуального также является всего лишь поверхностным действием, скрывающим глубоко лежащее стремление к власти. Вуалируя свои фикции, не позволяя им ста­новиться осознанными, личностный идеал защищает себя для того, чтобы не исчезнуть и чтобы вместе с ним не разрушилась наиболее желанная и жизненно необходимая цельность лич­ности. Техника этого вуалирования сводится к тому, чтобы со­знательно не прояснять причины поведения, поскольку невро­тические поступки должны казаться пациенту безупречными и обеспечивать ему властвующее положение, в то время как ис­тинные причины его поведения, остающиеся невыясненными, со­держат в себе тяжелое чувство неполноценности.

 

– 198 –

 

3. Сон пациента, лечившегося у меня в связи с попыткой самоубийства, неприспособленностью к жизни, садистскими фантазиями и перверсиями, навязчивой мастурбацией и идея­ми преследования.

 

«Я сообщил своей тетушке, что с госпожой П. я теперь по­рвал. Я знаю все ее хорошие и дурные черты характера и перечисляю их. Тетушка возразила: «Про одну черту ты все же забыл — про ее властолюбие».

 

Тетушка — остроумная, несколько саркастичная дама. Гос­пожа П. вела с пациентом игру, которая доводила его до бешен­ства. Своей манерой держаться она показывала, что нисколько его не ценит, отталкивала его, чтобы спустя какое-то время сно­ва к себе приблизить. Разумеется, у пациента преобладало чув­ство униженности. Оно, как и поражения для многих невроти­ков, было лишь поводом, чтобы зацепиться за это, перевернуть ситуацию и овладеть ею или же утвердиться в своей беспомощ­ности и отгородиться от остальных женщин. Распаленное, уси­ленное чувство неполноценности стремится к сверхкомпенса­ции, а это и есть типичная невротическая черта, из-за которой пациенты никогда не порывают с людьми, уготовившими им поражения. Понимание этого характера раскрывает нам всю тайну невроза, в основе которого лежит высказывание «Да... но!».

В литературе подобные черты расцениваются как мазохис­тические. Я уже останавливался на этом сбивающем с толку заб­луждении в своей работе «Психическое лечение невралгии трой­ничного нерва» . Можно говорить лишь о псевдомазохисти­ческих чертах. Так как в стремлении к превосходству эти черты играют ту же роль, что и садизм, они лишь кажутся противоре­чивыми, амбивалентными, пока не становится ясным, что обе формы жизни одинаково стремятся к одной и той же цели. Они противоречивы только для наблюдателя, но не для больного и не с точки зрения правильно понятого невротического жизнен­ного плана.

У пациента с давних пор была чрезвычайно сильная склон­ность к аналитическому взгляду на мир и людей. Часто эта черта

 

– 199 –

 

проистекает из модной тенденции к обесцениванию. Анализи­рующий невротик буквально действует под девизом: divide et impera*! Нередко он разрушает действительные ценности и ос­тавляет бесполезную смесь шаблонов. Ессе homo! Но разве это действительно человек? Настоящая, живая психика? Разве свое­вольное противопоставление, в том числе сознания и бессозна­тельного, не является выражением детского образа мышления?

Пациент, и сам бы хотел быть таким саркастичным, как его тетушка. Но он никогда не находит остроумного ответа сразу. Однако этим «нерешительным поведением» он обязан своему жизненному плану, который заставляет его либо совсем не от­вечать «противнику» — а таким, в сущности, является для него каждый, — либо отвечать настолько неумело, что у него самого и у его близких создается впечатление, что с ним надо обхо­диться деликатно, так или иначе ему помогать.

Накануне, перед тем как ему приснился сон, пациент нахо­дился под впечатлением от разговора со старшим братом, с ко­торым он никогда не чувствовал себя равным. Брат пообещал ему еще раз похлопотать о нем и в последний раз устроить его на службу. Однако сводить к нулю такие попытки старшего брата как раз и было «специальностью» нашего пациента. Да и лече­ние стало необходимым из-за того, что он совершил попытку самоубийства вскоре после того, как оказался в долгу перед бра­том, получив с его помощью место. Однажды, когда брат упрек­нул его в неряшливости одежды, пациенту приснилось, что у него новый костюм, на который он пролил чернила. Зная психичес­кую ситуацию пациента, легко понять и его сновидение. Мы видим мысли и антиципируемые поступки, нацеленные на то, чтобы исподтишка принизить значение брата, его влияние, дела и втайне вновь возвыситься. При этом сам пациент — строгий этик и моралист, что опять-таки возвышает его над братом.

Таким образом, дискредитирующая тенденция, направлен­ная против брата, действует скрытно, так сказать, в бессозна­тельном. Тем не менее она добивается большего, чем могла бы до­стичь в сознании, поскольку становятся невозможными притя­зания чувства общности.

Откуда она взялась, сказать нетрудно: это производная раздутой, компенсирующей идеи величия пациента. Почему

 

 

* Divide et impera (лат.) — разделяй и властвуй.

 

– 200 –

 

она действует в бессознательном? Потому что она вообще только там и может действовать! Ибо подобным сознательно дискредитирующим, оскорбляющим намерением был бы на­несен ущерб личностному идеалу нашего пациента, он почув­ствовал бы свою неполноценность. Отсюда обходной путь, от­сюда черты беспомощности и неприспособленности, изыс­ки и ухищрения выраженной неполноценности в работе и в жизни! Отсюда и попытка самоубийства, в крайнем случае его тайная угроза, чтобы усилить свое давление на брата! Что­бы увеличить его хлопоты, лишить ожидаемых плодов его стараний!

Из этого мы выводим необычайно важное для практики положение: невротическое поведение можно рассматривать так, как если бы оно подчинялось сознательной цели*. И мы можем сделать такое предварительное заключение: неосознаваемость фикции, морализирующие переживания или воспоминания яв­ляются уловкой психики, когда их осознание угрожает чувству личности и цельности личности.

«Не забывать о властолюбии!» — таково мое предостереже­ние пациентам. Я отождествляюсь в сновидении с тетушкой, так же, как брат с госпожой П., которая тоже всегда была выше пациента. Это превращение двух мужчин в женщин происхо­дит под влиянием того же дискредитирующего импульса, о ко­тором шла речь выше. Однако в сновидении пациент уже пре­достерегается словами тетушки, т. е. моими словами, что и было до этого моей задачей и вообще является самой важной зада­чей психотерапии. На данной стадии невроза мы видим: на уни­жение, испытываемое перед братом, пациент отвечает его дис­кредитацией. Тогда он призывает себя к порядку, как это делал в остальных случаях я.

На следующий день он написал сестре письмо, которое не решался написать раньше. Он впервые открыто пожаловался на высокомерие брата. В заключение, правда, он попросил ее хранить это письмо в тайне. Открытая борьба кажется ему все еще слишком трудной, поскольку она разоблачила бы его тай­ное стремление к власти.

 

 

* Эта точка зрения опирается прежде всего па научный факт, что пациент ведет себя телеологически.

 

– 201 –

 

ДОСТОЕВСКИЙ*

 

Глубоко под землей, в рудниках Сибири надеется спеть свою песню о вечной гармонии Дмитрий Карамазов. Без вины ви­новатый отцеубийца несет свой крест и находит исцеление в уравновешивающей гармонии.

«Пятнадцать лет я был идиотом», — говорит в присущей ему любезной, улыбчивой манере князь Мышкин. При этом он умел истолковать любой завиток буквы, беспристрастно выражал собственные потаенные мысли и мгновенно разгадывал задние мысли другого. Вряд ли можно придумать большее противоре­чие.

«Кто я — тварь дрожащая иль право имею?» — в течение долгих месяцев, лежа в своей кровати, размышляет Раскольни­ков, задумав переступить границы, установленные его прежней жизнью, его чувством общности и жизненным опытом. И здесь мы снова сталкиваемся с огромным противоречием, вызываю­щим удивление.

Таким же образом обстоит дело и с другими его героями, и с его собственной жизнью. «Словно головешка клубился юный Достоевский в родительском доме», но когда мы читаем его письма к отцу и друзьям, то обнаруживаем довольно много сми­рения, терпимости и покорности своей печальной судьбе. Го­лод, мучения, нищета — всем этим вдоволь был устлан его путь. Он прошел тот же путь, что и его поломники. Пылкий в юнос­ти, он нес свой крест подобно мудрому Зосиме, подобно все­знающим богомольцам в «Подростке», по крупицам вбирая в себя весь опыт и по широкой дуге охватывая весь круг жизни, чтобы обрести знание, ощутить жизнь и отыскать истину, новое слово.

Кто таит и вынужден преодолевать в себе такие противоре­чия, тому необходимо докапываться до самых корней, чтобы

 

 

* Написано в 1918 г.

 

– 202 –

 

обрести в себе состояние покоя. Ему приходится переживать муки жизни, трудиться, он не может пройти мимо любой ме­лочи, не приведя ее в соответствие со своей формулой жизни. Все в нем требует единого взгляда на жизнь, позволяющего обре­сти уверенность в себе и покой в его вечных сомнениях, коле­баниях, в его расщепленности и неугомонности.

Истина — вот что должно перед ним открыться, чтобы най­ти покой. Но путь тернист, требует большого труда, огромных усилий, тренированности духа и чувств. И неудивительно, что этот неугомонный искатель подобрался к истинной жизни, к логике жизни, к совместной жизни людей значительно ближе, чем остальные, понять позицию которых было бы гораздо про­ще.

Он жил в нужде, и, когда умер, вся Россия мысленно следо­вала за его погребальной процессией. Он, испытывавший на­слаждение от творчества, стойкий к ударам жизни, всегда на­ходивший слова утешения не только для себя, но и для своих друзей, вместе с тем был крайне слаб, страдал ужасной болез­нью — эпилепсией, которая нередко на несколько дней и даже недель выбивала его из колеи и не позволяла продвигаться впе­ред в своих планах. Государственный преступник, в течение четырех лет носивший на своих ногах цепи в Тобольске и еще четыре года отбывавший наказание в сибирском линейном пол­ку, этот безвинный мученик дворянского рода выходит из ка­торжной тюрьмы со словами и чувством в сердце: «Наказание было заслуженным, так как я замышлял недоброе против пра­вительства, однако жаль, что теперь я должен страдать за тео­рии, за дело, которые не являются больше моими». Тем не ме­нее вся Россия отрицала его вину и начала подозревать, что сло­ва и дела могут означать полную противоположность.

Такие же немалые противоречия были у него и со своим Отечеством. Обращение Достоевского к общественности выз­вало огромное брожение в умах, особенно вопрос о раскрепо­щении крестьян. Достоевского всегда занимали «униженные и оскорбленные», дети, страждущие. Его друзья многое могли рассказать о том, как он легко сходился с любым нищим, когда тот, например, обращался за врачебной помощью к кому-ни-

 

– 203 –

 

будь из его друзей, как затаскивал его в свою комнату, чтобы угостить и познакомиться с ним. Самым большим его мучени­ем на каторге было то, что другие арестанты сторонились его как человека дворянского рода, и он постоянно стремился по­стичь сущность каторги, понять ее внутренние законы и найти границы, внутри которых для него были бы возможны взаимо­понимание и дружба с остальными заключенными. Свою ссыл­ку он использовал для того (что, впрочем, свойственно вели­ким людям), чтобы даже в мелочах, в тяжелейших условиях про­являть чуткость к окружающим его людям, сделать свое зрение еще более острым и тем самым нащупать жизненные связи, создать для понятия «человек» душевную подпору и в акте син­теза противоречий, грозивших подорвать и привести в смяте­ние его дух, обрести уверенность и стойкость.

Эта неопределенность собственных душевных противоре­чий — то он бунтарь, то послушный слуга, — поставившая До­стоевского на край пропасти и вызвавшая в нем ужас, вынуди­ла его искать убедительную истину. Задолго до того, как он его высказал, главным тезисом Достоевского было: через ложь по­добраться к истине, поскольку нам никогда не дано полностью распознать истину и мы всегда должны считаться с любой са­мой малой ложью. Тем самым он превратился в противника Запада, сущность которого открылась ему в стремлении евро­пейской культуры через истину прийти ко лжи. Ему удалось об­рести свою истину, лишь объединив клокочущие в нем проти­воречия, постоянно выражавшиеся и в его произведениях и грозившие расколоть это на части подобно его героям. Так, Достоевский воспринимал освящение как поэт и пророк и при­шел к тому, чтобы установить границы себялюбию. Границы опь­янению властью он нашел в любви к ближнему. То, что его самого вначале гнало вперед и подстегивало, было самым настоящим стремлением к власти, к господству, и даже в его попытке под­чинить жизнь одной-единственной формуле еще многое кро­ется от этого стремления к превосходству. Этот мотив мы обна­руживаем во всех поступках его героев. Достоевский заставля­ет их стремиться возвыситься над остальными, совершать на­полеоновские дела, двигаться по краю пропасти, балансировать

 

– 204 –

 

на нем с риском сорваться вниз и разбиться. Сам он говорит о себе: «Я непозволительно честолюбив». Однако ему удалось сделать свое честолюбие полезным для общества. И таким же образом Достоевский поступал и со своими героями: он позво­лял им словно безумцам переступать границы, которые раскры­вались ему в логике совместной жизни людей. Подгоняя жалом честолюбия, тщеславия и себялюбия, он заставлял их переходить за черту дозволенного, но затем навлекал на них хор эвменид и загонял обратно в рамки, которые, как ему казалось, были опре­делены самой человеческой природой, где они, обретя гармо­нию, могли петь свои гимны.

Вряд ли какой-нибудь другой образ повторялся у Достоевс­кого столь же часто, как образ границ или стены. «Я безумно люблю доходить до границ реального, где уже начинается фан­тастическое». Свои приступы он изображает таким образом, словно испытываемое блаженство манит его достичь границ чувства жизни, где он ощущает себя близким Богу, настолько близким, что вряд ли нужен был бы еще один шаг, чтобы отде­лить себя от жизни. У каждого из его героев этот образ повто­ряется снова и снова, всегда наполненный глубоким смыслом. Мы слышим его новое мессианское слово: грандиозный син­тез героизма и любви к ближнему свершился. На этой черте, как ему казалось, решается участь его героев, их судьба. Туда его влекло, там, как он догадывался, происходит самое важное ста­новление человека в социальной среде, и эти границы прове­дены им чрезвычайно точно, с редкой до него проницательно­стью. И эта цель стала иметь для его творчества и его этической позиции совершенно особое значение.

Там, на этой черте, куда влекло Достоевского и его героев, в муках и колебаниях, в глубоком смирении перед Богом, царем и Россией он совершает слияние со всем человечеством. Чув­ство, во власти которого он оказался, — это повелевавшее ему остановиться чувство границ (так, пожалуй, можно было бы его назвать), превратившееся у него уже в защитное чувство вины (об этом много рассказывали его друзья), которое он своеоб­разно связывал со своими эпилептическими приступами, не подозревая о его настоящей причине. Протянутая вперед рука

 

– 205 –

 

Бога защищала человека, когда тот заносился в своем тщесла­вии и намеревался переступить границы чувства общности, предостерегающие голоса начинали звучать громче, призывая задуматься.

Раскольников, запросто рассуждающий о своей смерти и в порыве мыслей о том, что все дозволено, если только принад­лежишь к избранным натурам, уже подумывает об остро нато­ченном топоре, месяцами валяется в кровати, прежде чем пере­ступить эти границы. И затем, когда, пряча топор под своей рубашкой, он поднимается по последним ступенькам лестни­цы, чтобы совершить убийство, он ощущает, как бешено коло­тится его сердце. В этом сердцебиении говорит логика челове­ческой жизни, выражается тонкое чувство границ, присущее Достоевскому.

Во многих произведениях Достоевского не индивидуалис­тический героизм толкает персонажей переступать через линии любви к ближнему, а наоборот, человек перестает быть незна­чительным, чтобы умереть в плодотворном героизме. Я уже го­ворил о симпатии писателя к маленьким, ничем не примеча­тельным людям. Тут героем становится человек «из подвалов», человек из серой обыденности, публичная женщина, ребенок. Все они начинают вдруг разрастаться до гигантских размеров, пока не достигнут тех границ общечеловеческого героизма, к которым их хочет подвести Достоевский.

Из своего детства он, несомненно, вынес ставшее ему близ­ким понятие дозволенного и недозволенного, границ. То же самое относится и к его юности. Болезнь чинила ему препятствия, и на его духовном порыве рано сказались пережитые им зрелище смертной казни и ссылка. По-видимому, строгий педантичный отец Достоевского уже в детские годы боролся с озорством сына, несгибаемостью его пылкой души и чересчур строго указал ему границы, переступать которые было непозволительно.

«Петербургские сновидения» относятся к раннему периоду его жизни и уже по этой причине позволяют нам надеяться про­следить в нем руководящие линии писателя. Все, что логичес­ким путем может быть понято в развитии души художника, дол­жно затрагивать линии, ведущие от ранних его работ, наброс-

 

– 206 –

 

ков, планов к более поздним формам его творческой энергии. Однако здесь обязательно надо отметить, что путь художествен­ного созидания лежит в стороне от мирской суеты. И мы мо­жем предполагать, что любой художник будет отклоняться от поведения, которое мы ожидаем от среднего, обычного чело­века. Писатель, который вместо того, чтобы дать обычный от­вет в духе практической жизни, создает из ничего или, скажем, из своего взгляда на вещи художественное произведение, вызы­вающее у нас изумление, оказывается враждебно настроенным к жизни и ее требованиям. «Ведь я же фантазер и мистик!» — говорит нам Достоевский.

Примерное представление о личности Достоевского мож­но будет получить, как только мы узнаем, в какой момент дей­ствия он останавливается. В указанном выше очерке он гово­рит об этом достаточно ясно. «Подойдя к Неве, я на мгновение остановился и бросил взгляд вдоль реки в туманную, морозно-хмурую даль, где догорал последний багрянец вечерних суме­рек». Это произошло тогда, когда он спешил домой, чтобы по­добно светскому человеку помечтать о шиллеровских героинях. «Но настоящей Амалии я тоже не замечал; она жила совсем рядом со мной...» Он предпочитал напиваться с горя и ощущал свое страдание более сладостным, чем все наслаждения, кото­рые могут быть на свете, «ведь если бы я женился на Амалии, я несомненно был бы несчастен». Но разве это не самая простая вещь в мире? Итак, некий поэт, сохраняя надлежащую дистан­цию, размышляет о мирской суете, на миг останавливается, находит сладость придуманного страдания непревзойденной и знает, «как действительность уничтожает любой идеал. Я же хочу отправиться на Луну!» Но это означает: оставаться в одиноче­стве, не привязывать сердце ни к чему земному!

И таким образом жизненный путь писателя становится про­тестом против действительности с ее требованиями. Но не так, как в «Идиоте», не так, как у того больного, у которого «не было ни протеста, ни права голоса», а скорее как у человека, знавше­го, что его умение переносить тяготы и лишения должно быть вознаграждено. Теперь, когда он был выбит из колеи своими муками и укорами, он обнаружил в себе бунтаря и революцио-

 

– 207 –

 

мера Гарибальди. Здесь было сказано то, что другие совершен­но не поняли: смирение и покорность — это еще не конец, они всегда являются протестом, поскольку указывают на дистан­цию, которую необходимо преодолеть. Толстому тоже была из­вестна эта тайна, и часто его слова оставались непонятыми.

Об этом можно говорить, но никто этого не знает, когда речь идет о настоящей тайне. Никто не знал, кому собирался ото­мстить Гарпагон Соловьев, который голодал и умер в нищете, упрятав состояние в 170000 рублей в своих грязных бумагах. Как он внутри себя радовался, держа под замком свою кошку, свою квартирантку и горничную и сделав всех их виноватыми! Он держал их в своих руках, заставил нищенствовать, всех их, знав­ших деньги и поклонявшихся им как символу власти. Правда, это переросло у него в особую обязанность, в методическое насилие над собственной жизнью. Ему пришлось самому го­лодать и бедствовать, чтобы осуществить свой замысел. «Он выше всех желаний». Каким образом? Для этого надо было быть безумным? Что ж, Соловьев приносит и эту жертву. Ведь те­перь он может продемонстрировать свое презрение перед че­ловечеством и его мнимыми земными благами и мучать каждо­го, кто ему близок, не неся за это никакой ответственности. Все, что прокладывает ему путь в высшее общество, он держит в сво­их руках. Тут он на мгновение останавливается, бросает свою волшебную палочку в мусорный ящик и чувствует себя вели­ким, выше всех людей.

Это, как нам кажется, самая сильная линия в жизни Досто­евского, и все его грандиозные творения должны были являть­ся ему на этом пути: деяние бесполезно, пагубно или преступ­но; благо же только в смирении, если последнее обеспечивает тайное наслаждение от превосходства над остальными.

Все биографы, занимавшиеся Достоевским, сообщают и интерпретируют одно из самых ранних его детских воспомина­ний, о котором сам он рассказывает в «Записках из мертвого дома». Чтобы лучше его понять, надо иметь в виду то располо­жение духа, в котором у него возникло это воспоминание.

Уже отчаявшись в том, что сумеет найти контакт со свои­ми товарищами по заключению, он отрекается от своего лаге-

 

– 208 –

 

<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
Одной маниакально-депрессивной больной | Общие принципы и задачи администрирования в информационных системах.

Дата добавления: 2014-01-04; Просмотров: 154; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!


Нам важно ваше мнение! Был ли полезен опубликованный материал? Да | Нет



ПОИСК ПО САЙТУ:


Рекомендуемые страницы:

Читайте также:
studopedia.su - Студопедия (2013 - 2021) год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! Последнее добавление
Генерация страницы за: 0.082 сек.