Студопедия

КАТЕГОРИИ:


Архитектура-(3434)Астрономия-(809)Биология-(7483)Биотехнологии-(1457)Военное дело-(14632)Высокие технологии-(1363)География-(913)Геология-(1438)Государство-(451)Демография-(1065)Дом-(47672)Журналистика и СМИ-(912)Изобретательство-(14524)Иностранные языки-(4268)Информатика-(17799)Искусство-(1338)История-(13644)Компьютеры-(11121)Косметика-(55)Кулинария-(373)Культура-(8427)Лингвистика-(374)Литература-(1642)Маркетинг-(23702)Математика-(16968)Машиностроение-(1700)Медицина-(12668)Менеджмент-(24684)Механика-(15423)Науковедение-(506)Образование-(11852)Охрана труда-(3308)Педагогика-(5571)Полиграфия-(1312)Политика-(7869)Право-(5454)Приборостроение-(1369)Программирование-(2801)Производство-(97182)Промышленность-(8706)Психология-(18388)Религия-(3217)Связь-(10668)Сельское хозяйство-(299)Социология-(6455)Спорт-(42831)Строительство-(4793)Торговля-(5050)Транспорт-(2929)Туризм-(1568)Физика-(3942)Философия-(17015)Финансы-(26596)Химия-(22929)Экология-(12095)Экономика-(9961)Электроника-(8441)Электротехника-(4623)Энергетика-(12629)Юриспруденция-(1492)Ядерная техника-(1748)

ПУТЕШЕСТВИЕ В ВИЗАНТИЮ 19 страница





Помощь в написании учебных работ
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь

Она кивнула.

– Они поняли. Они увидели, что произошло чудо. Что они могли поделать? Я объяснила им, что оказалась намного счастливее моих знакомых, которые тоже ушли в монастырь. Я получила от Бога совершенно ясный знак. Он разрешил за нас все конфликты.

– Ты веришь в это.

– Да, верю, – ответила она. – Но в каком‑то смысле не имеет значения, правда это или нет. Если кто‑то и сможет меня понять, то только ты.

– Почему же?

– Потому что ты говоришь о религиозных истинах и религиозных идеях, понимая, что пусть они всего лишь метафоры, все равно они важны.

Я вздохнул.

– И что, тебе никогда не хочется поиграть на пианино? Никогда не хочется найти, например, пустой зал с пианино на сцене просто сесть и...

– Конечно хочется. Но я не могу и не буду.

Теперь на ее лице появилась поистине прекрасная улыбка.

– Гретхен, в своем роде это жуткая история. Почему, как добрая католичка, ты не считала, что твой талант – это Божий дар и им нельзя пренебрегать?

– Божий дар, я знала. Но как ты не понимаешь? Это все равно что грабли на дороге. Бог дал мне возможность принести пианино в жертву, чтобы служить ему совершенно особенным образом. Лестат, что такое музыка в сравнении с актом помощи людям, тысячам людей?

Я покачал головой.

– Я считаю, что музыка бывает не менее важной.

Она задумалась.

– Не знаю, может быть, я использовала кризис, вызванный болезнью моей матери, – наконец заговорила она. – Я не могла не стать медсестрой. У меня не было другого выбора. Вот в чем простая истина: я не могу жить, видя, как страдает мир. Я не могу найти оправдание комфорту или удовольствиям, когда страдают люди. И не знаю, как могут делать это другие.

– Ты, конечно, не думаешь, что сможешь все изменить, Гретхен.

– Нет, но я могу потратить свою жизнь на помощь множеству конкретных людей. Только это и имеет значение.

Этот рассказ так меня расстроил, что я не мог усидеть на месте. Я встал, расправил затекшие ноги, подошел к окну и взглянул на заснеженное поле.

Мне было бы проще с этим смириться, будь она убитым горем или умственно неполноценным человеком, или же внутренне конфликтующей, нестабильной личностью. Но оба варианта были далеки от истины. Я находил ее практически непостижимой.



Она оказалась такой же чужой мне, как и мой смертный друг Никола много десятков лет тому назад. Не то чтобы они были похожи. Но за его цинизмом, усмешками и вечным бунтарством крылось отречение от самого себя, чего я понять не мог. Мой Ники, внешне такой эксцентричный и буйный, мог получить удовлетворение только тогда, когда уязвлял окружающих.

Отречение от самого себя – вот он, корень всего.

Я повернулся. Она наблюдала за мной. У меня опять появилось отчетливое чувство, что мои слова для нее не так уж важны. Ей не требовалось мое понимание. В своем роде она была одной из самых сильных личностей, что мне довелось встретить за всю мою долгую жизнь.

Неудивительно, что она забрала меня из больницы; другая сиделка вообще вряд ли бы взвалила на себя такую обузу.

– Гретхен, – спросил я, – ты никогда не боишься, что зря прожила жизнь – что на земле все равно останутся болезни и страдания, когда тебя уже давно не будет, что все твои деяния во всемирном масштабе ничего не значат?

– Лестат, – ответила она, широко открыв свои чистые глаза, – как раз всемирный масштаб ничего и не значит. В отличие от одного простого поступка. Ну конечно, когда меня не будет, болезни и страдания все равно останутся. Но важно то, что я сделала все, что могла. Вот мой триумф и мое тщеславие. Вот мое призвание и мой грех гордыни. Вот мое понимание героизма.

– Но cheri, это важно только в том случае, если кто‑то ведет счет – если некая Высшая сущность утвердит твое решение, если ты получишь награду за свои поступки – или хотя бы поддержку.

– Нет, – ответила она, тщательно подбирая слова. – Это более чем далеко от истины. Подумай о моих словах. Я говорю тебе то, чего ты явно еще не слышал. Может быть, в этом и тайна религии.

– В каком смысле?

– Бывает, я лежу ночью без сна и прекрасно понимаю, что, возможно, никакого конкретного Бога нет и что за мучения детей, которые я каждый день вижу в больнице, никогда не будет искупления. Я перебираю старые аргументы: как Бог может оправдать страдания ребенка? Этот вопрос задавал Достоевский. И французский писатель Альбер Камю. Мы сами его постоянно задаем. Но в конечном счете ответ не имеет значения.

Может быть, Бог существует, может быть – нет. Но несчастья вполне реальны. Абсолютно реальны, абсолютно неоспоримы. В этой‑то реальности и лежит моя убежденность, ядро моей веры. Я не могу бездействовать!

– А если в час своей смерти никакого Бога не...

– И пусть. Я буду знать, что сделала все возможное. Я могла бы умереть прямо сейчас. – Она пожала плечами. – Чувства мои не изменились бы.

– И поэтому ты не испытываешь вины за то, что мы были с тобой в постели?

Она задумалась.

– Вины? Вспоминая об этом, я чувствую себя счастливой. – Она сделала паузу, и ее глаза медленно наполнились слезами. – Я приехала, чтобы встретить тебя, чтобы быть с тобой. И теперь я могу вернуться в миссию.

Она наклонила голову и в наступившей тишине постепенно успокоилась, ее глаза просветлели. Она посмотрела на меня и продолжила:

– Когда ты рассказывал, как создал этого ребенка, Клодию... как привел свою мать, Габриэль, в твой мир... ты говорил, что при этом к чему‑то стремился. Может быть, к тому, чтобы выйти за пределы бытия? Работая до упаду в больнице, в миссии, я как раз и выхожу за пределы бытия. Я возношусь над сомнениями и неким... неким безнадежным и черным пятном в моей душе. Не знаю.

– Безнадежное и черное – в этом‑то все дело, да? Музыка не помогала.

– Нет, помогала, но то была ложь.

– Почему ложь? Почему та разновидность добра – игра на пианино – ложь?

– Потому что она недостаточно много давала людям, вот почему.

– Да нет, давала. Она давала им удовольствие.

– Удовольствие?

– Прости меня, я выбрал неправильную линию. В своем призвании ты себя потеряла. Неужели ты не понимаешь, что, играя на пианино, ты была самой собой? Ты была единственной Гретхен! Вот что означает быть виртуозом. Но ты решила себя потерять.

– Думаю, ты прав. Музыка просто не для меня.

– О, Гретхен, ты меня пугаешь!

– Но здесь нечего пугаться. Я не говорю, что другой путь хуже. Если ты своей музыкой, своим пением, своей недолгой карьерой рок‑певца, как ты говорил, приносил пользу, значит, это и был твой вариант. Я приношу пользу по‑своему, только и всего.

– Нет, в тебе живет какое‑то яростное самоотречение. Ты испытываешь жажду любви, как я ночь за ночью испытываю жажду крови. Своей работой ты наказываешь себя, отрекаешься от плотских желаний, от любви к музыке, от всего, что похоже на музыку. Ты действительно виртуоз – виртуоз собственной боли.

– Ты ошибаешься, Лестат, – сказала она с новой улыбкой и покачала головой. – Ты и сам знаешь, что не прав. Это ты хочешь так думать о подобных мне людях. Лестат, послушай меня. Если все, о чем ты говорил, правда, то разве в этом свете не становится очевидным, что тебе суждено было со мной встретиться?

– То есть?

– Иди сюда, посиди со мной, давай поговорим.

Не знаю, почему я заколебался, почему испугался. В результате я вернулся к одеялу и сел, скрестив ноги, напротив нее, прислонившись к стенке книжного шкафа.

– Понимаешь? – спросила она. – Я – представитель противоположной стороны, о которой ты никогда не задумывался, и я могу принести тебе именно то утешение, к которому ты стремишься.

– Гретхен, ты же ни на секунду не поверила в то, что я о себе рассказал. И не можешь поверить. Я и не жду, что ты поверишь.

– Да нет же, я верю тебе! Каждому твоему слову. Буквальный смысл ничего не значит. Ты ищешь того, что искали святые, отрекаясь от нормальной жизни, попадая на службу к Христу. Не имеет значения, что ты не веришь в Христа. Это не важно. Важно то, что в существовании, которое ты влачил до сих пор, ты чувствовал себя несчастным, несчастным до безумия, а мой путь предлагает тебе альтернативу.

– Ты говоришь все это обо мне? – спросил я.

– Ну конечно. Смотри, что произошло. Ты спустился на землю в этом теле, ты попал в мои руки, ты подарил мне необходимые минуты любви. Но что дала тебе я? Что я для тебя значу?

Она подняла руку, призывая меня к спокойствию.

– Нет, не надо больше говорить о всемирном масштабе. Не спрашивай, существует ли Бог в буквальном смысле. Подумай о моих словах. Я говорила о себе, но к тебе это тоже относится. Сколько жизней ты отнял в своем потустороннем существовании? Сколько жизней я спасла – спасла в прямом смысле слова – в миссиях?

Я уже собрался было отрицать такую возможность, но внезапно мне пришло в голову, что лучше подождать, помолчать и просто подумать.

Меня опять посетила неприятная мысль о том, что я, может быть, никогда не отберу назад свое сверхъестественное тело, что я, может быть, попал в эту плоть на всю жизнь. Если я не смогу поймать Похитителя Тел, если я не соберу остальных мне на помощь, то смерть, к которой я, по собственным моим словам, стремился, меня таки настигнет. Я совершил скачок во времени.

А что, если в этом заключается некий план? Что, если судьба существует? И я проведу эту смертную жизнь, работая так же, как и Гретхен, посвящу остальным свое физическое и духовное начала? Что, если просто вернуться с ней в ее аванпост в джунглях? О нет, естественно, не в качестве ее любовника. Такие вещи, понятно, не для нее. Но если я поеду как ее ассистент, ее помощник? Что, если я брошу свою смертную жизнь на алтарь самопожертвования?

Я снова заставил себя молчать, представляя эту картину.

Конечно, здесь было еще одно преимущество, о котором она ничего не знала, – богатство, которое я мог бы даровать ее миссиям и другим похожим организациям. И пусть это богатство другим покажется неисчислимым, я его сосчитать мог. В этом грандиозном загорающемся видении мне были ясны его ограниченность и произведенный эффект. Накормить и одеть целые деревни, набить больницы лекарствами, обеспечить школы книгами, досками, радио и пианино. Да, пианино. О, старая, старая сказка! Старая, старая мечта...

Я молча все обдумывал. Я видел, как день за днем трачу свою смертную жизнь – потенциальную смертную жизнь – и свое состояние на осуществление этой мечты. Она медленно скользила перед глазами, как песчинки в песочных часах.

Почему же в эту самую минуту, пока мы сидим в чистой комнатке, в бескрайних трущобах Востока голодают люди? Они голодают и в Африке. По всему миру гибнут они от болезней и катастроф. Их жилища смывают наводнения; их пища и надежды умирают от засухи. Разум человеческий не выдержал бы всех страданий одной отдельно взятой страны, будь они описаны даже без особенных подробностей.

Но даже если я отдам этому начинанию все, что у меня есть, чего я добьюсь в конечном итоге?

Откуда мне знать, что современная медицина в затерянной в джунглях деревне работает лучше, чем старые обычаи? Откуда мне знать, будет ли ребенок из джунглей счастливее, если получит образование? Откуда мне знать, стоит ли все это потери самого себя? Как мне заставить себя хотя бы интересоваться ответом на эти вопросы? Вот в чем весь ужас.

Мне было все равно. Да, я мог оплакивать конкретную страдающую душу, но меня не волновала возможность принести себя в жертву безымянным миллионам! В действительности она вселяла в меня ужас, жуткий, темный ужас. Грустнее некуда. Это, на мой взгляд, вообще не жизнь. Прямая противоположность выхода за пределы бытия.

Я покачал головой. Тихо, запинаясь, я объяснил ей, почему это видение казалось мне таким страшным.

– Два века назад, когда я впервые вышел на сцену бульварного парижского театра – когда увидел радостные лица, услышал аплодисменты, – я почувствовал, что мое тело и душа нашли свою судьбу; я почувствовал, что все надежды моего детства наконец‑то начали сбываться.

О, были и другие актеры, хуже и лучше; с того момента их появился миллион, и придет еще миллион. Но в каждом из нас сияет неповторимая сила; каждый из нас оживает по‑своему в свой единственный ослепительный миг; каждый из нас имеет шанс навеки затмить другого в глазах зрителя, и это – единственное достижение, доступное моему пониманию: достижение, когда торжествует цельная личность – моя личность, если хочешь.

Да, ты права, я мог бы стать святым, но для этого мне пришлось бы основать орден или повести армию на битву; мне пришлось бы совершать чудеса такого масштаба, что весь мир бы пал на колени. Я из тех, кто должен бросать вызов, даже если я жестоко ошибаюсь. Гретхен, Бог дал мне мою душу, и я не могу ее похоронить.

К своему изумлению, я увидел, что она продолжает улыбаться мне, ласково, не задавая вопросов; что на ее лице читается спокойное любопытство.

– Лучше царить в аду, – осторожно спросила она, – чем служить Небесам?

– О нет. Если бы я мог, то выстроил бы рай на земле. Но я не могу оставаться незаметным, я должен блистать и должен тянуться с тому экстазу, от которого ты отреклась, – к тем самым острым ощущениям, от которых ты бежала! Вот что для меня значит выйти за пределы бытия! Пусть создание Клодии и было жестокой ошибкой – но я вышел за пределы бытия! Когда я создал Габриэль, пусть это покажется порочным – но я тоже вышел за пределы бытия. Это был конкретный, решительный и ужасный поступок, который потребовал от меня всей моей личной силы и мужества. Они не должны умереть, сказал я, и, возможно, именно эти слова ты говоришь о деревенских детях.

Но я использовал это выражение, чтобы затянуть их в свой противоестественный мир. Целью было не просто спасение, но создание из них подобных мне существ – уникальных, ужасных существ. Я наслаждался именно тем, что даровал им индивидуальность. Мы будем жить, даже в том состоянии, что называют живой смертью, мы будем любить, будем чувствовать и бросим вызов тем, кто посмеет осуждать нас и уничтожать. Вот как я выхожу за пределы бытия. И самопожертвование с искуплением здесь ни при чем.

Как же я расстраивался, что не могу донести до нее свои слова, не могу заставить ее поверить в их буквальный смысл.

– Пойми, я пережил все, что со мной случилось, только потому, что я – тот, кто я есть. Моя сила, воля, отказ сдаваться – это единственные составляющие моего сердца, которые я в состоянии выделить. Мое эго, если хочешь так его называть, заключается в моей силе. Я – Вампир Лестат, и ничто... даже это смертное тело... не нанесет мне поражения.

Меня потрясло, что она кивнула в ответ с понимающим выражением лица.

– А если бы ты пошел со мной, – ласково сказала она, – Вампир Лестат погиб бы, правда? В своем искуплении.

– Да, погиб бы. Он бы умер медленной, ужасной смертью, погрязнув в мелкой неблагодарной работе, ухаживая за бесчисленными армиями безымянных, безликих, вечно нуждающихся людей.

Мне вдруг стало так грустно, что я не мог продолжать. Я устал противной смертной усталостью. Я вспомнил свой сон и обращенную к Клодии речь, которую я теперь пересказал Гретхен, и я узнал себя лучше, чем когда‑либо прежде.

Я подтянул колени, обхватил их руками и уткнулся в них головой.

– Я не могу, – едва слышно произнес я. – Я не могу захоронить себя заживо, как ты. И не хочу, как это ни ужасно. Не хочу! И я не верю, что это спасет мою душу. Я не верю, что это важно.

Я почувствовал, как она положила ладони мне на руки. Она гладила меня по голове, отведя со лба волосы.

– Я понимаю тебя, – сказала она, – хотя ты и заблуждаешься.

Я взглянул на нее и коротко засмеялся. Потом поднял оставшуюся от пикника салфетку и вытер нос и глаза.

– Но я не поколебал твою веру, да?

– Нет, – ответила она. На этот раз ее улыбка была другой, более теплой и по‑настоящему светящейся. – Ты подтвердил ее, – шепотом проговорила она. – Какой же ты странный, и какое чудо, что ты пришел ко мне. Я почти верю, что твой путь для тебя вернее. Кем еще ты мог стать? Никем.

Я сел поудобнее и отпил вина. Оно уже согрелось от огня, но сохранило приятный вкус, и по моему сонному телу разлилось удовольствие. Я выпил еще. Я поставил бокал и посмотрел на нее.

– Хочу задать тебе один вопрос, – сказал я. – Ответь мне от чистого сердца. Если я выиграю мою битву – если получу назад свое тело, – ты хочешь, чтобы я пришел к тебе? Ты хочешь, чтобы я доказал, что говорил правду? Подумай, прежде чем отвечать. Я хочу прийти к тебе. Правда хочу. Но не уверен, что для тебя так будет лучше. У тебя почти идеальная жизнь. Наш небольшой плотский эпизод не мог отвратить тебя от нее. Я был прав, не так ли, в том, что говорил раньше? Теперь ты знаешь, что для тебя эротические наслаждения не так уж важны, и в ближайшем будущем вернешься на работу в джунгли.

– Ты прав, – ответила она. – Но тебе следует кое‑что знать. Сегодня утром был момент, когда я подумала, что могу от всего отказаться – лишь бы остаться с тобой.

– Нет, только не ты, Гретхен.

– Да, я. Я чувствовала, как меня уносит, как раньше уносила музыка. И если бы ты сказал: «Пойдем со мной», – даже сейчас я могла бы это сделать. Если бы твой мир существовал на самом деле... – Она замолчала, пожав плечами, слегка встряхнула волосами и снова разгладила их. – Смысл целомудрия заключается в том, чтобы не влюбляться. А в тебя я могла бы влюбиться. Я это знаю.

Она на миг умолкла и добавила тихим взволнованным голосом:

– Ты мог бы стать моим Богом. Это правда.

Ее слова испугали меня, но я немедленно почувствовал бесстыдное удовольствие и удовлетворение, грустную гордость. Я старался не поддаваться чувству постепенного физического возбуждения. В конце концов, она не понимает, что говорит. Не может понять. Но в ее голосе и поведении присутствовало что‑то очень убедительное.

– Я уезжаю, – сказала она прежним голосом, полным уверенности и смирения. – Наверное, я уеду через несколько дней. Но да, если ты заберешь назад свое старое тело – ради Бога, приходи ко мне. Я хочу... Я хочу знать!

Я не ответил. Я слишком запутался. Потом я выразил это вслух.

– Знаешь, в некотором ужасном смысле, когда я приду к тебе и открою свою истинную сущность, ты, может быть, разочаруешься.

– Как это может быть?

– Ты считаешь, что я – возвышенный человек, а все, что я говорил, – моя духовная сущность. Ты рассматриваешь меня как безумца, который смешивает истину с заблуждением, словно мистик. Но я – не человек. И, поняв это, ты можешь меня возненавидеть.

– Нет, я не смогла бы тебя ненавидеть. А узнать, что ты говорил правду? Это было бы чудом.

– Может быть, Гретхен. Может быть. Но запомни, что я говорил. Мы – видения без откровения. Тебе действительно нужен еще и этот крест?

Она не ответила. Она взвешивала мои слова. Я не мог себе представить, что они для нее значат. Я потянулся к ее руке, она позволила мне взять ее, ласково сжала мои пальцы и по‑прежнему пристально посмотрела на меня.

– Бога нет, Гретхен, не так ли?

– Да, его нет, – прошептала она.

Мне хотелось плакать и смеяться. Я тихо смеялся про себя, глядя на нее, на ее величественную, похожую на статую фигуру, на свет, мерцавший в ее оленьих глазах.

– Ты не знаешь, что ты для меня сделал, – сказала она. – Ты не знаешь, что это для меня значит. Теперь я готова – готова вернуться.

Я кивнул.

– Значит, моя красавица, ничего не изменится, если мы снова пойдем в постель. Потому что это, без сомнения, стоит того.

– Да, думаю, так мы и поступим, – ответила она.

 

* * *

 

Уже почти стемнело, когда я тихо оставил ее, чтобы отнести телефон на длинном проводе в ванную и позвонить моему агенту в Нью‑Йорк. Телефон опять звонил до бесконечности. Я уже собирался сдаться и снова обратиться к моему человеку в Париже, когда в трубке послышался голос, который медленно, в неловких выражениях дал мне понять, что моего нью‑йоркского представителя действительно нет в живых. Он умер насильственной смертью несколько ночей назад в своем офисе на Мэдисон‑авеню. Мотивом для нападения послужило ограбление – украли компьютер и все записи.

Я до того остолбенел, что не мог ответить услужливому телефонному голосу. Наконец я собрался с силами и задал несколько вопросов.

Преступление свершилось вечером в среду, около восьми. Нет, никто не знает степень ущерба, нанесенного кражей документов. Да, к сожалению, беднягу постигла мучительная смерть.

– Ужасное, ужасное положение, – сказал голос. – Будь вы в Нью‑Йорке, вы не могли бы этого не знать. Об этом писали все газеты. Они назвали это преступление вампирским убийством. В его теле не осталось ни единой капли крови.

Я повесил трубку и долго сидел в тупом молчании. Потом я позвонил в Париж. После незначительного промедления ответил мой человек.

Слава Богу, что я позвонил, сказал мой человек. Но пожалуйста, я должен доказать свою личность. Нет, кодовых слов недостаточно. Помню ли я разговоры, состоявшиеся между нами в прошлом? О да, да, именно. Говорите, говорите, сказал он. Я не замедлил обрушить на него шквал секретов, известных лишь нам двоим, и понял, что у него буквально гора с плеч упала.

Происходят очень странные вещи, сказал он. Дважды с ним вступал в контакт человек, утверждавший, будто он – это я, но очевидно мной не являлся. Этот человек даже знал два‑три наших старых кодовых слова и выдал искусное объяснение того, почему он не знает новые. Тем временем поступило несколько электронных поручений на перевод денежных средств, но коды во всех случаях были неверными. Но не совсем неверными. Имеются все указания на то, что этот человек занимается взломом нашей системы.

– Но, месье, позвольте рассказать вам самое главное. Этот человек говорит по‑французски не так, как вы! Не хотелось бы обижать вас, месье, но ваш французский язык довольно... – как бы сказать? – Необычен. Вы употребляете старомодные слова. И ставите их в нестандартном порядке. Я могу вас отличить.

– Я прекрасно вас понял, – сказал я. – А теперь поверьте в то, что я скажу. Вы больше не должны разговаривать с этим человеком. Он способен читать ваши мысли. Он пытается извлечь слова из вашей головы при помощи телепатии. Мы с вами установим другую систему. Сейчас вы сделаете мне перевод... в мой новоорлеанский банк. Но после этого все должно быть заморожено. И когда я снова позвоню вам, то назову три старомодных слова. Мы не будем уславливаться, какие конкретно... но эти слова вы от меня уже слышали и узнаете их.

Конечно, здесь присутствовал риск. Но суть в том, что этот человек меня знал! Я рассказал ему, что вышеупомянутый вор опасен, что он совершил насилие над моим агентом в Нью‑Йорке, что необходимо принять все мыслимые и немыслимые меры для личной охраны. Я за все заплачу – за любое количество охранников, круглосуточно. Здесь можно ошибиться только в сторону избытка.

– Очень скоро я снова свяжусь с вами. Помните, старомодные слова. В процессе разговора вы поймете, что это я.

Я положил трубку. Меня трясло от бешенства, непреодолимого бешенства. Вот чудовище! Ему мало было получить тело бога, ему нужно разграбить и казну бога! Демон, дьявол! А я‑то, дурак, этого не предвидел!

– Да, ты – настоящий человек, – сказал я самому себе. – Человек‑идиот! – И подумать только, какие обвинения предъявит мне Луи, прежде чем снизойдет до помощи!

А что, если все узнает Мариус?! Ох, немыслимо, слишком ужасно. Нужно по возможности скорее попасть к Луи.

Надо раздобыть чемодан и ехать в аэропорт. Моджо, без сомнения, придется путешествовать в ящике, об этом тоже надо позаботиться. Не выйдет красивого, медленного прощания с Гретхен, которое я себе представлял. Но она, конечно, поймет.

В сложном иллюзорном мире ее таинственного любовника происходили важные события. Настал момент расставания.

 

ГЛАВА 17

 

Переезд на юг сам по себе оказался небольшим кошмаром. Аэропорт едва успел открыться после многочисленных буранов, и его до отказа наводнили взволнованные смертные, ожидающие вылета своего давно отложенного рейса или прибытия близких.

Гретхен дала волю слезам. Я тоже. Ее охватил внезапный страх, что мы никогда больше не увидимся, и я заверил ее, что приду в миссию святой Маргариты‑Марии, расположенную во Французской Гвиане, вверх по реке Марони от Сен‑Лорана. В мой карман заботливо вложили бумагу с адресом и всеми номерами, имеющими отношение к Обители в Каракасе, откуда сестры укажут мне путь, если я вдруг сам не смогу найти дорогу. Она уже заказала билеты на полночный рейс – первый отрезок ее путешествия назад.

– Так или иначе, я должна увидеть тебя еще раз! – сказала она мне голосом, от которого у меня разрывалось сердце.

– Увидишь, ma chere, – ответил я, – это я тебе обещаю. Я найду миссию. Я найду тебя.

Сам полет прошел как в аду. Я практически не двигался, все время пролежал в ступоре, ожидая, пока взорвется самолет и мое смертное тело разлетится на куски. Обильные порции джина с тоником не рассеяли моего страха, и отвлечься хоть на несколько секунд мне помогало лишь осознание трудностей, с которыми мне предстояло столкнуться. К примеру, моя квартира набита одеждой, которая мне не подходит. И я привык проникать в нее через дверь на крыше. У меня не осталось ключа от двери с улицы. Ключ же находился в моем ночном убежище под кладбищем Лафайетт, в тайном помещении, до которого мне в жизни не добраться, раз в моем распоряжении только сила простого смертного, – на ряде этапов его блокируют двери, открыть которые не под силу и нескольким смертным мужчинам.

А вдруг Похититель Тел успел побывать в Новом Орлеане до меня? Вдруг он ограбил мои комнаты, украл все спрятанные там деньги? Вряд ли. Да, но он же украл все файлы моего бедного, несчастного нью‑йоркского агента... Ах, лучше уж думать, как взорвется самолет. А ведь еще есть Луи. Вдруг Луи не будет? Вдруг... И так далее... на протяжении доброй половины двухчасового полета.

Наконец мы совершили дребезжащую, громыхающую, нескладную, вселяющую ужас посадку – прямо в поистине библейских масштабов ливень. Я забрал Моджа, выбросил его клетку и нагло усадил его на заднее сиденье такси. И мы устремились прямиком в нестихающую грозу, смертный водитель воспользовался всеми доступными ему возможностями риска, и нас с Моджо постоянно швыряло в объятия друг друга.

Около полуночи мы в конце концов добрались до узких окраинных улочек, обрамленных деревьями, за сплошной стеной дождя практически невозможно было рассмотреть дома за железными заборами. Завидев унылый заброшенный дом Луи в заросшем темными деревьями парке, я расплатился с шофером, схватил чемодан и вывел Моджо под ливень.

Было холодно, да, очень холодно, но все же не так, как в густом, морозном воздухе Джорджтауна. В самом деле, даже под ледяным дождем мир выглядел более веселым и сносным благодаря темной густой листве гигантских магнолий и вечнозеленых дубов. С другой стороны, никогда еще моим смертным глазам не представало зрелища жилища столь уединенного, как огромный, массивный заброшенный дом, возвышавшийся перед тайным убежищем Луи.

Сперва, заслонив глаза от дождя и взглянув на черные пустые окна, я испытал жуткий, ничем не оправданный страх – мне показалось, будто здесь никто не живет, а я сошел с ума и обречен навсегда оставаться в этом слабом человеческом теле.

Моджо одновременно со мной перепрыгнул через низкий железный забор. Вдвоем мы рассекли высокую траву, обошли развалины старого крыльца и попали в мокрый заросший сад. Шум ночного дождя барабанил по моим смертным ушам, и я чуть не заплакал, увидев перед собой маленький дом, увитый блестящими лианами.

Громким шепотом произнес я имя Луи. Подождал. Изнутри не доносилось ни звука. Казалось, дом вообще вот‑вот развалится. Я медленно приблизился к двери.

– Луи, – повторил я. – Луи, это я, Лестат!

Я осторожно шагнул внутрь среди куч и стопок пыльных предметов. Совершенно ничего не видно! Но я все ‑таки разглядел письменный стол, белеющую бумагу, а рядом – свечу и книжечку спичек.

Дрожащими пальцами я попытался чиркнуть спичкой, но преуспел лишь после нескольких попыток. Наконец я поднес ее к фитилю, и комната осветилась ярким светом, выхватившим из темноты красное бархатное кресло – мое – и прочие вещи – потрепанные и в запущенном состоянии.

Меня охватила волна сильнейшего облегчения. Я здесь! Я почти спасен! И я не спятил. Вот мой мир – жуткий, захламленный, невыносимый домишко! Луи придет. Луи придет, и, должно быть, скоро; Луи почти уже здесь. Я буквально рухнул в кресло, полностью опустошенный. Я положил руки на Моджо, почесал ему голову и погладил уши.

– Пришли, собака, – сказал я. – И скоро мы погонимся за дьяволом. Мы уж найдем способ с ним справиться. – Я понял, что меня опять знобит, а в груди образуется знакомый симптоматичный застой. – Господи, только не это, – произнес я. – Луи, иди сюда, ради всего святого, приходи! Где бы ты ни был, возвращайся скорее. Ты мне нужен.

Я уже было сунул руку в карман в поисках одного из многочисленных бумажных носовых платков, которые навязала мне Гретхен, когда осознал, что слева от меня, всего в дюйме от подлокотника, стоит некая фигура, а ко мне тянется очень гладкая белая рука. В ту же секунду Моджо вскочил на ноги, испустил свой самый злобный, самый грозный рык и, видимо, атаковал фигуру.





Дата добавления: 2014-12-23; Просмотров: 235; Нарушение авторских прав?;


Нам важно ваше мнение! Был ли полезен опубликованный материал? Да | Нет



ПОИСК ПО САЙТУ:


Читайте также:
studopedia.su - Студопедия (2013 - 2022) год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! Последнее добавление




Генерация страницы за: 0.13 сек.