Студопедия

КАТЕГОРИИ:



Мы поможем в написании ваших работ!

Архитектура-(3434)Астрономия-(809)Биология-(7483)Биотехнологии-(1457)Военное дело-(14632)Высокие технологии-(1363)География-(913)Геология-(1438)Государство-(451)Демография-(1065)Дом-(47672)Журналистика и СМИ-(912)Изобретательство-(14524)Иностранные языки-(4268)Информатика-(17799)Искусство-(1338)История-(13644)Компьютеры-(11121)Косметика-(55)Кулинария-(373)Культура-(8427)Лингвистика-(374)Литература-(1642)Маркетинг-(23702)Математика-(16968)Машиностроение-(1700)Медицина-(12668)Менеджмент-(24684)Механика-(15423)Науковедение-(506)Образование-(11852)Охрана труда-(3308)Педагогика-(5571)Полиграфия-(1312)Политика-(7869)Право-(5454)Приборостроение-(1369)Программирование-(2801)Производство-(97182)Промышленность-(8706)Психология-(18388)Религия-(3217)Связь-(10668)Сельское хозяйство-(299)Социология-(6455)Спорт-(42831)Строительство-(4793)Торговля-(5050)Транспорт-(2929)Туризм-(1568)Физика-(3942)Философия-(17015)Финансы-(26596)Химия-(22929)Экология-(12095)Экономика-(9961)Электроника-(8441)Электротехника-(4623)Энергетика-(12629)Юриспруденция-(1492)Ядерная техника-(1748)

Мы поможем в написании ваших работ!

Благодарности 5 страница





Дюжина лиц торопливо уткнулась в листки с повесткой заседания, две дюжины ягодиц в испуге поджались.

Он сказал это . Вот он , взял да и сказал. Как бестактно. Как до боли неуместно.

На дальнем конце стола оскорбленно высморкался математик, специализирующийся по гидродинамике и совращению ньюнемских первокурсниц.

Те части Адрианова тела, которые не смотрели уже в повестку дня и не поджимались в испуге, неодобрительно затрепетали.

До чего же это безумно похоже на Гарта – заговорить на тему, которую все присутствующие с таким изяществом обходили стороной. И сколько ребяческой риторики в его заявлении, что он-де изумлен их уклончивостью.

– Я поймал себя на том, что гадаю, – продолжал Мензис, – что ощущаем все мы в связи с тем, что в нашу среду затесался преступник?

– Но право же, Гарт...

– О да, магистр, преступник.

Мензис, высокий и тощий, с лицом таким же белым и глянцевым, как обложка ежеквартального журнала по гражданскому праву, редактированием коего он столь гордился, прижал выпрямленный большой палец левой руки к отвороту пиджака, слегка наклонился, согнувшись в пояснице, и взмахнул рукой правой, приобретя, как он надеялся, облик воинственной фигуры с первой страницы «Кембридж ивнинг ньюс».

Вид взрослого человека, настолько откровенно пытающегося принять позу выступающего в суде обаятельного адвоката, оледенил Адриана. Сколько бы лет ни стукнуло Мензису – а на голове его уже не осталось ни единого темного волоса, – величия во внешности его всегда было не больше, чем во внешности нахального старшеклассника. Старшеклассника классической школы, подумал Адриан. Своего рода подростковый Мальволио – торчащие локти, лоснистые виски. Адриан находил Мензиса таким же утомительным, как все его прототипы: смотреть на него было неописуемо противно, не принимать всерьез – опасно.

Собственная популярность возмущала Мензиса, поскольку он сознавал, что основу ее составляют такие нелогичные и никчемные факторы, как его дыхание, голос, фырканье, походка, одежда – весь облик. По этой причине он, с угрюмым усердием тупицы, посвятил себя тому, чтобы дать миру более основательные причины для нелюбви к себе. Так, во всяком случае, понимал это Адриан. Дональд неизменно уверял, что Гарт ему нравится.



Адриан не сомневался: будь Дональд сейчас здесь и увидь он Гарта – с газетой в руке и умертвием на уме, – он переменил бы свое мнение.

Сидевший во главе стола президент Клинтон-Лейси заглянул в повестку дня и щитком ладони прикрыл глаза. Глядя из-под ладони на Адриана, он подвигал бровью вверх-вниз, совсем как школьник, у которого припасено под крышкой парты нечто смешное. Однако во взгляде президента присутствовали настоятельность и серьезность, указавшие Адриану, что ему посылают некий сигнал.

Адриан не вполне понимал, как этот сигнал истолковать. Он растерянно уставился перед собой. Хочет ли президент, чтобы он высказался, – в качестве друга Дональда Трефузиса? Или предупреждает, что чувства свои лучше не обнаруживать? Что именно? Он бросил на президента ответный взгляд, вопрошающе приподняв бровь.

Президент показал ладонью: потрепись.

Президент печально славился присущим ему чувством юмора, однако сейчас он явно имел в виду нечто большее простого «Ох уж этот Мензис, опять волынку завел, верно?».

Адриан решил, что президент, скорее всего, ждет от него какой-нибудь залихватской выходки. И нервно сглотнул. В конце концов, он всего лишь студент, а годы сейчас далеко не шестидесятые. Дни, когда студенты имели настоящее представительство в правлениях колледжей, давно миновали. Теперь к такому представительству относились, как к отрыжке, излечиться от которой и можно бы, да больно хлопотно. Он здесь для того, чтобы слушать, а не лезть с замечаниями.

И тем не менее.

– Не кажется ли вам, профессор Мензис, – начал Адриан, не решаясь поднять глаза, – что «преступник» – это слишком сильное слово?

Мензис повернулся к нему.

– Простите меня, мистер Хили, вы, разумеется, знаток языка. А я всего лишь юрист. Откуда уж мне знать что-либо о слове «преступник»? В моей профессии мы используем слово «преступник» – разумеется, по невежеству – для описания человека, преступившего закон. Я уверен, вы способны развлечь нас докладом о происхождении этого слова, который с несомненностью докажет, что преступник есть некая разновидность средневекового арбалета. Однако для моих целей, в рамках закона, этот человек является преступником.

– Прошу вас, джентльмены...

– Оставляя в стороне неуклюжие сарказмы доктора Мензиса, – сказал Адриан, – я должен сообщить, что хорошо представляю себе значение слова «преступник», – это самое обычное слово, а не юридический термин, и я протестую против того, чтобы оно применялось к Дональду. Одно преступление еще не делает человека преступником. Это все равно что называть доктора Мензиса юристом на том лишь основании, что тридцать лет назад он недолгое время прослужил в суде.

– Я имею полное право называть себя юристом, господин президент, – взвизгнул Мензис. – И уверен, моя репутация в юридической сфере лишь отображает доверие, питаемое к нашему университету...

– Возможно, было бы не неуместным, если бы я вставил на данном этапе слово, – произнес Ти м Андерсон, чья недавняя книга о Жан-Люке Годаре заслужила исключительно высокую оценку его супруги, работавшей рецензенткой журнала «Гранта», отчего Ти м пребывал ныне в настроении менее, чем обыкновенно, напыщенном.

– Это было бы в высшей степени неуместным, – огрызнулся Мензис.

– Что ж, сказанное вами определенно небезынтересно, – продолжал Андерсон, – однако мне во все большей мере представляется, что я знаю совсем немного людей, каковые не выразили бы сомнений касательно стратегий, кои власти усваивают в ситуациях, далеко не отстоящих от данной на миллион миль, и я просто не думаю, что данная представляет собой нечто, от чего нам не следует не бояться уклониться в смысле обращения к ней или конфронтации с нею. Это все.

– Я только что услышал от студента, магистр, что не имею права называть себя юристом, – заявил Мензис. – И я жду извинений.



– Доктор Мензис – ученый, – сказал Адриан. – Он преподаватель. Я полагал, что этих профессий одному человеку должно хватать с избытком. А на том, что он не юрист, я настаиваю. Он всего лишь преподаватель права.

– Я вовсе не уверен, что нахожу эту дискуссию такой уж насущно необходимой, – произнес Клинтон-Лейси, и что-то в его голосе заставило Адриана снова взглянуть на президента. Тот выкатил глаза в сторону угла комнаты.

Камеры!

В самом начале этого, третьего и последнего для Адриана, года в колледже Св. Матфея появилась команда телевизионщиков, ведших съемки в его помещениях. Их техника, быстро ставшая частью общей меблировки колледжа, работала так гладко, что не обращать на нее внимания стало до пугающего просто. Телевизионщиков вполне можно было уподобить мухе на стене – только странноватое, докучливое жужжание и напоминало колледжу об их существовании.

Все ясно, президент не хочет, чтобы Адриан забывал о них. Он не может допустить, чтобы по национальному телевидению показали что-либо, связанное с делом Трефузиса. Теперь Адриан отчетливо понимал, в чем состоит его долг. Ему надлежит изыскать возможность сказать или совершить нечто такое, что сделало бы запись заседания или любую часть ее непригодной для семейного просмотра.

Адриан набрал в грудь побольше воздуха.

– Прошу меня простить, магистр, – сказал он, прихватывая со стола карандаш, – все дело в том, что я не стану сидеть тут и слушать, как оскорбляют моего друга, даже если обвинения ему предъявляют главный государственный обвинитель, страдающий недержанием мочи и речи, местный прокурор и похотливый охотник до ведьм, вместе взятые.

Эта неслыханная выходка заставила неверяще залопотать что-то пожилого ориенталиста.

– Дональда назвали преступником, – продолжал, все больше входя во вкус, Адриан. – Если я бегу по улице, пытаясь поспеть на автобус, делает ли меня это спортсменом? Если вы, магистр, распеваете под душем тирольские песни, делает ли вас это певцом? У доктора Мензиса язык, что твой дырокол.

– Извращение моих слов ничему не поможет.

– Зато поможет возвращение им нормального смысла.

– Что ж, в таком случае попробуйте возвратить нормальный смысл вот этому, – произнес Мензис, ткнув Адриану под нос номер газеты.

– Ради чего вы суете мне в нос эту желтую надувную давалку? – поинтересовался, отталкивая газету, Адриан. – Если я захочу высморкаться, я воспользуюсь ерзанным утиральником.

– Хили, вы спятили? – прошипел Кордер, теолог, сидящий рядом с Адрианом.

– Засуньте все это себе в еретическую задницу.

– Ну, знаете!

– Потом я все вам объясню, – негромко сказал Адриан.

– А, так это игра!

– Тсс!

– Отлично! – прошептал Кордер и пропел: – Ну давай же, Гарт, давай, делай свой говенный ход.

– Ладно, – сказал Мензис. – Я не имею представления, какие ребяческие побуждения заставляют вас осыпать меня оскорблениями, мистер Хили. Возможно, вам это представляется забавным. Рискуя показаться человеком, лишенным чувства юмора, я тем не менее готов предположить, что даже на аудиторию первокурсников студент, оскорбляющий человека, вдвое превосходящего его годами, не произвел бы хорошего впечатления. Что касается доктора Кордера, мне остается предположить только одно: он пьян.

– А пошел бы ты, титька жирная, – чопорно ответил Кордер.

– Господин президент, им что же, так и позволено будет продолжать в подобном духе?

– Доктор Кордер, мистер Хили, прошу вас, дайте доктору Мензису высказаться, – произнес президент.

– Вы охеренно правы, господин президент, – отозвался Адриан, вскакивая на ноги и тут же садясь. Он заметил, что стрела микрофона находится лишь на несколько дюймов выше его головы. Если он будет вскакивать, реплики его прозвучат как выстрелы и испортят всю запись.

– Ну давай, пердун, твое слово, – подзуживал Кордер.

– Полагаю, мне, с моей стороны, следует отметить, – произнес Тим Андерсон, – что вопреки каким бы то ни было...

– Спасибо, – рявкнул Мензис.

Адриан громко рыгнул и нащупал ступней протянутый под столом телевизионный кабель.

– Так вот, если кто-то из вас еще не видел ее, – продолжал Мензис, выуживая из кармана пиджака очки, – в местной вечерней газете имеется статья, которая представляет исключительный интерес для нашего колледжа. Я вам ее зачитаю.

«Профессор Дональд Трефузис, – начал он нараспев, тем кошмарным тоном декламатора, который политики приберегают для публичного исполнения 13-й главы “Первого послания к коринфянам”, – руководитель королевской кафедры филологии и старший тютор колледжа Св. Матфея, предстал этим утром перед кембриджским мировым судьей по обвинению в грубой непристойности...»

Мензису пришлось прерваться. Пока он читал, в углу комнаты начала раскачиваться долговязая лампа-софит. Нога ее поскрипывала, а сама она никак не могла решить, грохнуться ли ей на пол или все же вернуться в вертикальное положение. Ко времени, когда осветитель, заметив непорядок, опрометью кинулся к ней, она отдала окончательное предпочтение полу. Именно взрыв десятикило-ваттной стеклянной колбы и прервал истекавший из Мензиса словесный поток.

– О боже, – вскакивая, смятенно воскликнул Адриан. – Похоже, моя нога случайно запуталась в ваших кабелях. Мне так жаль...

Режиссер Би-би-си улыбнулся ему, не разжимая стиснутых зубов.

– Если мистер Хили сможет спокойно просидеть всего три минуты, – сказал Мензис, – я возобновлю...

– Вы дошли до грубой непристойности, – подсказал Адриан.

– Благодарю вас. «...По обвинению в грубой непристойности. В три часа предыдущей ночи профессор был арестован в мужском туалете “Паркерз Пис”. Юноша, которому было по описанию лет 15–16, скрылся после схватки с полицией. Профессор (66 лет) признал себя виновным. Получить сегодня утром комментарии президента колледжа Св. Матфея нам не удалось. Дональд Трефузис, хорошо известный своими статьями и выступлениями по радио, сообщил корреспонденту “Ивнинг ньюс”, что жизнь на удивление странна».

– Да, хорошо, спасибо, Гарт, – сказал президент. – Думаю, всем нам прекрасно известны подробности драмы, которая разыгралась нынче утром в суде. Насколько я понимаю, вы считаете, что мы должны предпринять что-то в связи с этим?

– Предпринять? – воскликнул Мензис. – Разумеется, мы должны что-то предпринять!

Адриан снова вскочил.

– «Хувер», «Риглиз», «Маджикот», «Бенсон энд Хеджез», «Персил», «Шейк энд Вак», молочный шоколад «Нестле», – отрапортовал он и снова сел.

У него имелись смутные представления о том, что упоминать имена торговых марок в передачах Би-би-си не разрешено.

– Спасибо, Адриан, – сказал президент, – этого довольно.

– Да, сэр, господин президент, сэр! – откликнулся Адриан.

Снова заговорил Тим Андерсон:

– Не думаю, что я ошибся, заметив...

– Если бы студент скомпрометировал себя подобным образом, – произнес Мензис, – мы без колебаний отчислили бы его. Профессор Трефузис такой же член колледжа, как и любой студент. Я заявляю, что устав колледжа от 1273 года, а также последующие статуты от 1791 и 1902 требуют от нас, чтобы мы предпринимали меры дисциплинарного воздействия против любого коллеги, запятнавшего доброе имя колледжа. Я вношу предложение, чтобы наше заседание незамедлительно потребовало бы от профессора Трефузиса освободить пост старшего тютора, и далее, я вношу предложение настоять на том, чтобы он воздержался бы от любого активного преподавания в этом колледже на срок в один год. По меньшей мере.

– Умелое использование сослагательного наклонения, – пробормотал Адриан.

– Нет, подождите, Гарт, – сказал президент. – Я уверен, все мы не меньше вашего потрясены тем, что Дональд... Дональд... в общем, его поведением. Но не забывайте, где мы с вами находимся. Это Кембридж. Здесь существует традиция мужеложства.

– Задомиты, они, знаете ли, повсюду, – запел дискантом девяностолетний заслуженный профессор в отставке Адриан Уильямс. – Мне говорили, Виттгенштейн был задомитом. А недавно я прочитал, что и Морган Форстер, вы помните Моргана? Сосед мой по Королевскому. Он еще «Путешествие в Индию» написал и «Говардс Энд». Заявился однажды в столовую в шлепанцах. Так я прочитал, что и этот был задомитом. Поразительное дело! Ну а теперь, по-моему, все такие. Просто все и каждый.

Краснолицый статистик разгневанно ударил кулаком по столу.

– Только не я, сэр, только не я! – громко объявил он.

– Не думаю, что мы вправе безбоязненно не обсуждать диалектику геев в качестве проявления энергического начала, а гомофобные ограничения, кои стимулируют маргинализацию, как функционально реактивный дискурс, – поведал всем Ти м Андерсон.

В углу оператор, совершенно не способный решить, на ком следует задержаться, переводил камеру с одного конца стола на другой.

– Если позволите, – сказал Адриан.

Он только что вскрыл пачку сигарет и теперь смял целлофан с таким треском, что стрела микрофона, как раз подъехавшая к нему, отскочила, будто напуганный жираф, в сторону и долбанула Мензиса по башке.

Помощница режиссера, сжимавшая в руках пюпитр с зажимом, хихикнула и получила от президента взгляд, преисполненный кромешного презрения.

Однако Мензиса так просто было не сбить:

– Факт в любом случае остается фактом, магистр. Существуют законы. Гомосексуальные акты могут совершаться только между взрослыми людьми, по обоюдному их согласию и в местах индивидуального пользования.

– Доктор Мензис, разрешает ли закон публично испражняться? – спросил Адриан.

– Разумеется, нет!

– То есть если я проделаю это, мне предъявят обвинение?

– В грубой непристойности. Вне всяких сомнений, дело графа Оксфорда...

– Вот именно. Но арестуют ли меня, если я пристроюсь гадить в общественной уборной?

– Не говорите глупостей.

– Другими словами, по закону общественная уборная является местом индивидуального пользования?

– Вы опять извращаете мои слова, Хили.

– И опять-таки, они уже были извращенными. Городской сортир либо является местом индивидуального пользования, либо таковым не является. Если он – место индивидуального пользования, в котором разрешается гадить, то почему же он не является таким местом индивидуального пользования, в котором можно совершать феллатио?

– А, так это было феллатио? – Президент, похоже, удивился.

– Да все что угодно.

– Интересно, и кто же кого обслуживал? Мензис чувствовал, что терпение его иссякает.

– Либо закон есть закон, либо нет! Если вы намереваетесь вести кампанию за изменение закона, Хили, желаю вам всяческой удачи. Факт остается фактом: профессор Трефузис запятнал доброе имя колледжа.

– Вы ведь всегда его не любили, верно? – не удержался Адриан. – Ну вот и получили шанс. Он оступился. Пинайте его посильнее ногами.

– Господин президент, – сказал Мензис, – я внес на рассмотрение коллег предложение лишить Дональда Трефузиса места старшего тютора и обязать его провести полный год за пределами колледжа. И я требую поставить мое предложение на голосование.

– Господин президент, – вмешался Адриан, – доктор Мензис, разумеется, не забыл, что никакое предложение не может ставиться на голосование, за изъятием тех случаев, когда лицо, внесшее его на основании положения nem con, ne plus ultra[82] на рассмотрение присутствующих, получает в удостоверение такового положения поддержку некоего второго лица.

– Э-э... совершенно верно, – сказал президент. – Я так думаю. Имеется у нас второй поддержавший?

Молчание.

– Повторяю вопрос. Имеется ли у нас кто-либо, поддерживающий предложение доктора Мензиса о том, чтобы освободить Дональда Трефузиса от его обязанностей по колледжу на срок в один год?

Белые как мел щеки Мензиса покрылись крохотными багровыми точками, что сходило у него за румянец.

– Безумие, полное безумие! Колледж еще пожалеет об этом.

– Благодарю вас, доктор Мензис, – сказал президент.

Он повернулся к телевизионщикам:

– Заседание окончено. А теперь попрошу вас уйти, поскольку у нас имеются еще один-два касающихся колледжа частных вопроса, не представляющих для вас никакого интереса.

Телевизионщики молча собрали свое оборудование. Режиссер, покидая комнату, прожег Адриана ненавидящим взглядом. Его помощница, та, что с пюпитром, подмигнула Адриану.

«А вот этой я угодил», – подумал Адриан.

– Так вот, – сказал президент, когда телевизионная команда удалилась. – Простите, что задерживаю вас, но сегодня утром я получил от профессора Трефузиса письмо. Думаю, вам стоит с ним ознакомиться.

И он вынул из внутреннего кармана пиджака конверт.

«Генри, – начал читать президент. – Сильно опасаюсь, что ко времени, когда Вы будете читать это, моя опрометчивость уже станет Вам известной. Думаю, прежде всего мне следует принести глубочайшие извинения за то, что поставил Вас и колледж в неловкое положение.

Не стану обременять Вас оправданиями, отрицаниями или объяснениями причин. У меня, однако, нет и тени сомнения, что с моей стороны будет разумно спросить у Вас, не могу ли я воспользоваться своим правом на годовой отпуск с целью проведения научных изысканий. Я в любом случае собирался попросить отпуск, поскольку моя книга о Большом Фрикативном Сдвиге требует, чтобы я посетил Европу в поисках материалов для исследования. Могу ли я, вследствие этого, воспользоваться данной возможностью, чтобы попросить Вашего разрешения оставить Кембридж сразу после вынесения приговора, который, я уверен, даже в худшем случае не навлечет на меня ничего более неприятного, чем небольшой штраф, а в лучшем – выговор суда? Возможно, Вы будете так добры, Генри, что сообщите мне о Вашем решении так быстро, как сможете, поскольку мне еще многое необходимо уладить. Пока же остаюсь Вашим, испытывающим всяческое раскаяние, добрым другом Дональдом».

– Да, – произнес наконец Мензис, – сколько во всем этом иронии. Похоже, профессору Трефузису можно приписать, по крайней мере в некоторых отношениях, большую, нежели у его коллег, благопристойность.

– Подставляй задницу, жирный коротышка! – выкрикнул Кордер.

– Алекс, – сказал Адриан, – игра уже закончилась. Телевизионщики ушли.

– Да знаю, – ответил Кордер, набивая кейс бумажными останками заседания. – Это уж я от чистого сердца.

 

В маленькой спальне Полосатая Ночная Рубашка разговаривал с Плотной Курткой.

Магнитофонную запись этого разговора прослушал Темно-Серый Костюм. Ему было жаль Плотную Куртку, которому приходилось возиться с обломками великолепного некогда ума.

Старый дурак мямлил что-то о сыре и ветчине.

– Все хорошо, дедушка, ты бы отдохнул.

– Сыр Штеффи в холодильнике, понимаешь? – нюнил Полосатая Ночная Рубашка.

– Ну правильно, – успокоил его Плотная Куртка. – Конечно, в холодильнике.

– А твой в кладовке.

– В кладовке, верно.

– Я вчера виделся с Боженькой, он такой добрый. По-моему, я ему понравился.

– Знаешь, я правда думаю, что тебе стоит поспать.

Голос у Плотной Куртки был совсем расстроенный. Темно-Серый Костюм услышал, как старик заплакал.

– Я сказал ему, Мартин, что не срал уже две недели. А он говорит: «На небесах тебе это не понадобится». Ведь добрый, правда?

– Очень. Действительно, очень добрый.

– Бери два разных сыра. Всегда два разных. Один для мышки, другой для холодильника.

– Хорошо.

– И ветчины немного тоже не повредит. С яичными клецками и красной капусткой. Только сахара не надо.

– Поспи.

Темно-Серый Костюм услышал, как Плотная Куртка поднимается с кровати. Услышал, как он целует Полосатую Ночную Рубашку. Услышал шаги. Услышал... сдавленный шепоток? Темно-Серый Костюм подкрутил усиление до максимума.

– Мартин! Мартин! – хриплый, требовательный шепот старика.

Шаги Плотной Куртки остановились у двери.

– Зашей это в подкладку куртки!

Так старый прохвост все-таки пребывает в здравом уме! Темно-Серый Костюм потянулся к блокноту и составил шифровку для Лондона.

 

 

Глава седьмая

 

Переходя реку по Мосту Сонетов – на прямом пути от Дома президента к квартире Дональда Трефузиса во Дворе Боярышника, – расстроенный Адриан с силой прихлопывал по каждому каменному шару, что расположены вдоль всего этого благородного сооружения. Ему ненавистны были воспоминания о заседании, о наслаждении, с которым Гарт Мензис зачитывал статью из «Кембридж ивнинг ньюс», о непристойном веселье, которое перло из физиономий команды Би-би-си. Все они смеялись над Трефузисом.

Ад и расплавленное дерьмо, сказал себе Адриан, уж кто-кто, а Дональд...

Подрабатывать в чайной, так это называют в Америке. Секс на скорую руку в общественной уборной.

– Плохие новости, Адриан, – сообщил ему этим утром президент. – Дональд подался в сортирные ковбои и влип. Говорит, что в десять тридцать должен предстать перед судом. «Ивнинг ньюс», разумеется, напишет об этом. А нас завтра должны показывать по национальному телевидению. И что нам, черт подери, теперь делать?

Адриан вспоминал, как он, распаренный после крикета, валялся летними вечерами на диване Дональда. И те недели, когда они в пору прошлогодних каникул делили один на двоих гостиничный номер то в Вене, то во Флоренции, то в Зальцбурге. Да старик даже к плечу Адриана ни разу не прикоснулся. А с другой стороны, с чего бы он стал прикасаться? В университете пруд пруди долговязых томных первокурсников, куда более аппетитных, чем Адриан. Не исключено к тому же, что Дональд склоняется в своих вкусах скорее к Ортону,[83] чем к Одену.[84] Возможно, только анонимный грубый перепих его и распаляет. Оно конечно, живи и жить давай другим, но лучше бы ему было лапать Адриана, чем преклонять колени перед каким-нибудь сальным шоферюгой, у которого имя Леви Стросс ассоциируется единственно с джинсами, а отсосав у него, выблевывать после и свою репутацию, и карьеру, и образ жизни.

Для Адриана это было последнее университетское лето, но, когда бы он ни шел по мосту и чем бы ни была занята его голова, он всякий раз не отказывал себе в удовольствии окинуть взглядом Парки – зеленую вереницу лужаек и ив, раскинувшуюся вдоль реки за колледжами. Когда на Кем опускалась вечерняя дымка, несуразная красота этого места повергала Адриана в глубокое уныние. Уныние, вызванное тем, что он находил себя неспособным должным образом на нее откликаться. Было время, когда сочетание присущих природе и человеку совершенств заставляло его поеживаться от наслаждения. Теперь же той частью Адриана, что отвечала за чувства, завладели дела человеческие и долг дружбы, а природа и разного рода абстракции остались ни с чем.

Дональд Трефузис, уринальный Ураниец, сортирный содомит. Кто бы мог подумать?

Адриана, который и сам был не чужд сексуального авантюризма, прелести обращенной в эротический салон общественной уборной не пленяли никогда. Был один случай – вскоре после его изгнания из школы, – когда у него схватило на автобусной станции в Глостере живот и ему пришлось забежать в мужскую уборную.

Сидя в кабинке и ласково понукая свою толстую кишку к действию, он вдруг увидел записку, которую кто-то просовывал сквозь неприятно большую дырку в стенке, отделявшей его от смежной кабинки. Адриан принял записку и прочитал ее – руководствуясь скорее невинным духом гражданственной участливости, нежели чем-то еще. Вдруг там терпит затруднения какой-нибудь горемычный инвалид?

«Люблю молодые болты», – гласила записка.

Адриан потрясенно взглянул на дырку. Записку заменил в ней глаз. Адриан, не сумев придумать в таких обстоятельствах ничего другого, а может, и просто потому, что уродился дураком, улыбнулся. Победительной улыбкой, каковую сопроводило дружеское, отчасти покровительственное подмигивание: то был род сияющего ободрения, с каким человек принимает неумелые каракули от только-только научившегося ходить малыша.

В соседней кабинке тут же зашаркали, переступая, ноги, звякнула о бетонный пол пряжка ремня, и после недолгой паузы в дыру просунулся большой, изрядно возбужденный, призывно подрагивающий пенис.

Махнув рукой на гигиену и чувство комфорта, Адриан рывком натянул штаны и в панике сбежал. Следующие полчаса он мотался по Глостеру в поисках места, где можно было бы подтереться, – рискнуть воспользоваться еще какими-либо общественными удобствами Адриан не решался. И по сей день он никакого обаяния в уборных не усматривал. Один запах чего стоит. А уж риск... но, наверное, в риске-то, полагал Адриан, все и дело.

И тем не менее Трефузис, каким Адриан знал его, человек с поразительно белыми волосами и ирландскими, особой прочности куртками с заплатами на локтях, Трефузис – поклонник Элвиса Костелло и водитель «вулзли», Трефузис – отчаянный болельщик и полиглот, – невозможно было вообразить его давящимся спермой какого-нибудь водилы. Это все равно что нарисовать в воображении картину, на которой мастурбирует Малкольм Маггеридж[85] или заходятся в восторге соития Дэннис и Маргарет Тэтчер. Однако, трудно себе их представить или не трудно, такого рода события все-таки происходят – предположительно.

Адриан заскакал на одной ноге, пересекая лужайку Двора Боярышника, – предосторожность, заученная им еще в школьные времена.

– Хили, вы что, читать не умеете? – обычно кричали ему вслед сторожа.

– О да, сэр. Очень хорошо умею, сэр.

– Вы разве не видели, там ясно написано: «По траве не ходить»?

– Я не хожу, сэр. Я прыгаю.

– Нечего тут ум свой показывать, мальчишка.

– Хорошо, сэр. Вам какую глупость лучше показать, сэр? Полную или вполне достаточную?

Он взлетел по лестнице и стукнул по дубовой двери Трефузиса. Двери в квартирах колледжа были двойные, и если дубовая, внешняя, оставалась закрытой, стучать в нее, требуя, чтобы тебя впустили, означало проявлять невоспитанность. Но Адриан решил, что нынешние обстоятельства оправдывают нарушение приличий.

Из-за двери донеслась приглушенная ругань.

– Дональд, это я, Адриан. Не впустишь меня? Послышался вздох, скрип половиц, дверь отворилась.

– Ну ей-богу, ты что, дуба признать не способен?

– Прости, я подумал...

– Я знаю. Знаю, что ты подумал. Входи, входи. Я записываюсь.

– О, извини.

Нерегулярные выступления Дональда по радио, «беспроводные эссе», как он их называл, в последнее время принесли ему скромную славу, лишь распалявшую обиду людей, подобных Гарту Мензису. Адриану трудно было поверить, что после всего случившегося прошлой ночью и этим утром Трефузис способен хотя бы помыслить о продолжении своих выступлений. Однако тот уже перематывал магнитофонную ленту.

– Присядь, – сказал Трефузис. – Там на столике есть довольно занятное «Батар-Монтраше», можешь налить пару стаканов.

Разлив вино по стаканам, Адриан тронулся по либраринту к кабинету, вмещавшему Дональда, его письменный стол, компьютер и магнитофон. Кабинет этот находился в середке комнаты и представлял собой внутреннее святилище площадью не более чем в шесть квадратных футов и футов восьми в высоту, построенное исключительно из книг, большинство которых было, судя по всему, на румынском языке. Имелась даже дверь. Когда-то она составляла часть декорации в студенческой постановке «Травести»,[86] очень понравившейся Трефузису. Режиссер-постановщик, Бриджит Арден, ученица Трефузиса, преподнесла ему дверь в подарок. Поначалу ее удерживали в стоячем положении – как и на сцене – особые противовесы, но потом выросшие вокруг штабеля книг придавили дверь, и теперь она стояла на месте так прочно, что лучше и не придумаешь.





Дата добавления: 2014-01-04; Просмотров: 459; Нарушение авторских прав?; Мы поможем в написании вашей работы!


Нам важно ваше мнение! Был ли полезен опубликованный материал? Да | Нет



ПОИСК ПО САЙТУ:


Рекомендуемые страницы:

Читайте также:
studopedia.su - Студопедия (2013 - 2021) год. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав! Последнее добавление
Генерация страницы за: 0.028 сек.