Студопедия

КАТЕГОРИИ:


Архитектура-(3434)Астрономия-(809)Биология-(7483)Биотехнологии-(1457)Военное дело-(14632)Высокие технологии-(1363)География-(913)Геология-(1438)Государство-(451)Демография-(1065)Дом-(47672)Журналистика и СМИ-(912)Изобретательство-(14524)Иностранные языки-(4268)Информатика-(17799)Искусство-(1338)История-(13644)Компьютеры-(11121)Косметика-(55)Кулинария-(373)Культура-(8427)Лингвистика-(374)Литература-(1642)Маркетинг-(23702)Математика-(16968)Машиностроение-(1700)Медицина-(12668)Менеджмент-(24684)Механика-(15423)Науковедение-(506)Образование-(11852)Охрана труда-(3308)Педагогика-(5571)Полиграфия-(1312)Политика-(7869)Право-(5454)Приборостроение-(1369)Программирование-(2801)Производство-(97182)Промышленность-(8706)Психология-(18388)Религия-(3217)Связь-(10668)Сельское хозяйство-(299)Социология-(6455)Спорт-(42831)Строительство-(4793)Торговля-(5050)Транспорт-(2929)Туризм-(1568)Физика-(3942)Философия-(17015)Финансы-(26596)Химия-(22929)Экология-(12095)Экономика-(9961)Электроника-(8441)Электротехника-(4623)Энергетика-(12629)Юриспруденция-(1492)Ядерная техника-(1748)

Аристотель. Никомахова этика 22 страница




раз, когда он введен в заблуждение притворством другого, он вправе

жаловаться на введшего в заблуждение, причем.даже больше, чем на

фальшивомонетчика, настолько, насколько пеннее [предмет], на который

обращено коварство.

А когда человека принимают, считая его добродетельным, а он оказывается

испорченным и обнаруживает [это], то разве надо все еще питать к нему

дружбу? Это же невозможно, коль скоро не все, [что угодно], предмет приязни,

а только собственно благо. Подлое же и не является предметом дружеской

приязни, и не должно им быть, ибо не следует ни быть другом подлости

(philoponeros), ни уподобляться дурному; сказано ведь, что подобное -- в

дружбе с подобным[14]. Надо ли в таком случае расторгать дружбу немедленно,

или, может быть, не со всеми, но с неисцелимыми в своей испорченности?

Однако помощь тем, у кого есть возможность исправиться, должна иметь в виду

скорее нрав, а не состояние, в той мере, в какой нрав выше [имущества] и

теснее связан (oikeiоteron) с дружбой. Расторгая [дружбу с неисцелимо

порочным, человек] не делает, видимо, ничего странного, ведь другом он был

не такому, [а прежнему], и вот, будучи не в состоянии спасти изменившегося

друга, он от него, отступается.

Если же один остается прежним, а другой становится более добрым

человеком и начинает намного отличаться от первого добродетелью, надо ли

обращаться с первым как с другом? или это невозможно? При большом

расхождении становится особенно ясно, [что это невозможно], например, в

дружбах с детства; действительно, если один по образу мыслей (tеn dianoian)

остается ребенком, а другой становится мужем в лучшем смысле слова (hoios

kratistos), то как им быть друзьями, когда им нравится не одно и то же и

радуются и страдают [они по разным поводам]? Ведь даже отношение друг к

другу у них будет не совпадать, а без этого, как мы видели, нельзя быть

друзьями, ибо без этого невозможно иметь общий образ жизни (symbioyn). Об

этом уже было сказано[15].

Должно ли в таком случае отношение к [другу детства] не иметь никаких

отличий, как если бы он никогда не был другом? Нет, пожалуй, следует хранить

память о былой близости, и, подобно тому как друзьям, по нашему мнению,

следует угождать больше, чем посторонним, так и бывшим друзьям ради прежней

дружбы нужно уделять какое-то [внимание] в тех случаях, когда дружба была

расторгнута не из-за чрезмерной испорченности.

 

4 (IV).

 

Проявления, [или признаки], дружбы (ta philika) к окружающим, по

которым и определяются дружбы, похоже, происходят из отношения к самому

себе[16]. В самом деле, другом полагают того, кто желает блага и делает



благо, [истинное] (tagatha) или кажущееся, ради другого, или того, кто

желает во имя самого друга, чтобы тот существовал и жил; именно это дано

испытывать матерям к детям и тем из друзей, кто рассорился. А другие

признают другом того, кто проводит с другим время и вместе с ним на одном и

том же останавливает выбор иди же делит с ним горе и радости. И это все тоже

в первую очередь бывает у матерей [в их отношении к детям]. По одному из

этих признаков и определяют дружбу. Каждый из данных признаков присутствует

в отношении доброго человека к самому себе (а у остальных -- в той мере, в

какой они такими себе представляются, ведь, как уже было сказано [17],

добродетели и добропорядочному человеку в каждом частном случае положено

быть мерой): он ведь находится в согласии с самим собой и вся душа [его во

всех ее частях] стремится к одним и тем же вещам [18]. Далее, он желает для

себя самого того, что является и кажется благами (tagatha kai phainomena), и

осуществляет это в поступках (ибо добродетельному свойственно усердие в

благе), причем [и желает, и осуществляет он это] ради самого себя, а именно

ради мыслящей части души (to dianoetikon), которая, как считается, и

составляет [самость] каждого (hoper hekastos) [19]. Кроме того, он желает,

чтобы он сам был жив, цел и невредим, и прежде всего та его часть, благодаря

которой он разумен (phronei) [20]. В самом деле, "быть" -- благо для

добропорядочного человека, и каждый желает собственно благ себе, так что

никто не выберет для себя владеть хоть всем [благом] при условии, что он

станет другим [существом] [21] (а ведь бог-то как раз и обладает [всем

благом]); напротив, [только] при условии, что 6п останется тем, кто есть, --

кем бы он ни был -- [человек желает себе блага]. Между тем каждый -- это,

пожалуй, его понимающая часть (to nooyn), или прежде всего она. И

[добропорядочный] человек желает проводить время сам с собою, ибо находит в

этом удовольствие, ведь и воспоминания о совершенных поступках у него

приятные, и надежды на будущее добрые (agathai), а такие вещи доставляют

удовольствие. И для его мысли в изобилии имеются предметы умозрения (theore

mata). И горе, и удовольствие он лучше всего разделит с самим собою, потому

что страдание ему причиняют и удовольствие доставляют во всех случаях одни и

те же вещи, а не один раз одно, другой -- другое, он ведь чужд запоздалому

раскаянию.

Итак, поскольку каждый из этих признаков присутствует в отношении

доброго человека к самому себе, а к другу относятся, как к самому себе

(потому что друг -- это иной [я сам]), постольку считается, что и дружба

есть, если есть тот или иной признак, а друзья -- те, в чьих отношениях

имеются эти [признаки]. Оставим пока вопрос о том, возможна или нет дружба с

самим собою. По всей видимости эта дружба возможна, поскольку [душа] состоит

из двух или более ,[частей], и еще потому, что чрезмерность в дружбе

сравнивается с [дружбой] к самому себе[22].

На первый взгляд названные [признаки], кажется, имеются в отношении к

себе у большинства людей, хотя бы эти люди были дурными. А в таком случае

причастны ли они к данным [признакам] в той мере, в какой они сами себе

нравятся и представляются себе добрыми? Ведь ни у одного из окончательно

дурных и нечестивых их все-таки нет, да и не кажется, [будто есть]. Навряд

ли имеются эти [черты] у [просто] дурных, ибо они находятся в разладе с

самими собою и влечения их обращены к одному, а желания -- к другому;

таковы, например, невоздержные: тому, что им самим кажется благом, они

предпочитают удовольствия, хотя бы и вредоносные. Так и другие из трусости

ли или из праздности перестают делать то, что, по их же мнению, самое для

них лучшее. А те, кто много совершили ужасных поступков и ненавистны за

порочность (mokhteria), бегут из жизни и убивают себя[23]. И порочные ищут,

с кем вместе провести время, избегая при этом самих себя. Дело в том, что

наедине с собою они вспоминают много отвратительного |[в прошлом] и [в

будущем] ожидают другое [такое же], но с другими людьми они забываются. Не

имея в себе ничего, вызывающего дружбу (oyden phileton), они не испытывают к

себе ни одного из дружеских чувств (oyden philikon). Наконец, такие люди не

делят с самими собою ни радости, ни горя, потому что в их душе разлад, т. е.

при воздержании от чего-либо одна часть души из-за порочности чувствует

огорчение, а другая получает удовольствие, и одна тянет в одну, другая в

другую сторону, словно хотят разорвать [на части] [24]. И поскольку

невозможно испытывать страдание и удовольствие одновременно, то вскоре после

[удовольствия человек] все-таки страдает от того, что получил удовольствие,

и хотел бы, чтобы этого удовольствия у него не было: в самом деле, дурные

люди полны раскаянья[25].

Таким образом, оказывается, что дурной человек не настроен дружески

даже к самому себе, потому что в нем нет ничего, что вызывало бы дружбу

(phileton). А коль скоро такое состояние слишком злосчастно, то и нужно изо

всех сил избегать порочности (niokhteria) и стараться быть добрым[26]. В

самом деле, тогда и к себе можно относиться дружески, и стать другом для

иного человека.

 

5(V).

 

Расположение (eynoia) похоже на дружеское отношение (to philikon), но

это тем не менее не дружба, потому что расположение может быть обращено к

незнакомым и быть тайным, а в дружбе это невозможно. Прежде это было

сказано[27].

Но расположение -- это и не дружеское чувство, потому что в нем пет ни

напряжения, ни стремления, а они сопутствуют чувству дружеской

привязанности. Кроме того, чувство дружеской привязанности обусловлено

[длительной] взаимной близостью, (meta synetheias), а расположение может

возникнуть внезапно, как, например, к участникам состязаний: люди становятся

расположены к ним и желают им [победы], однако ни в чем не станут им

содействовать, ибо, как мы уже сказали, расположение возникает внезапно и

приязнь тут испытывают (stergoysi) поверхностно.

Таким образом, расположение напоминает начало дружбы, так же как

удовольствие от лицезрения другого походит па начало влюбленности, потому

что никто не влюбляется, не испытав прежде удовольствия от облика другого

человека; но кто наслаждается видом человека, еще отнюдь не влюблен;

[влюблен] он тогда, когда в отсутствие [другого] тоскует и жаждет

(epithymei) его присутствия. А значит, нельзя быть друзьями, не став

расположенными друг к другу, но те, кто расположены, еще отнюдь не "дружат".

Дело в том, что при расположении только желают собственно благ тем, к кому

расположены, по ни в чем не станут им содействовать и утруждать себя ради

них. Потому-то в переносном смысле можно было бы назвать это "праздной

дружбой", однако по прошествии долгого времени и по достижении взаимной

близости рождается [собственно] дружба, причем дружба не из соображений

пользы и не из соображений удовольствия, так как не в этих случаях возникает

расположение. Действительно, облагодетельствованный проявляет расположении

за то, что он получил, поступая [тем самым] правосудно; но, кто, желая

делать для кого-то доброе дело (eypragein), надеется через посредство этого

человека обеспечить себе достаток, похоже, не к другому расположен, а скорее

к самому себе, так же как не является другом ухаживающий за другим ради

какой-то пользы для себя.

Вообще говоря, расположение возникает благодаря добродетели и своего

рода доброте, когда один покажется другому прекрасным или мужественным или

[еще] каким-нибудь таким, как мы уже сказали применительно к участникам

состязаний.

 

6 (VI).

 

Единомыслие (homonoia) тоже кажется [приметой] дружеского отношения.

Именно поэтому единомыслие не есть сходство мнений (homodoxia), потому что

последнее может быть даже у тех, кто друг друга не знает; но о согласных

между собою по какому-то вопросу не говорят, что у них единомыслие,

допустим, по вопросу о небесных [телах] (ибо "единомыслие" в таких вещах не

имеет отношения к дружбе), а говорят о единомыслии в государствах, когда

граждане согласны между собою (hoinognomonоsi) относительно того, что им

нужно, и отдают предпочтение (proairоntai) одним и тем же вещам и делают

(prattоsi) то, что приняли сообща.

Итак, единомыслием обладают в том, что касается поступков (ta prakta),

причем в том из этого, что значительно и может быть предоставлено той и

другой [стороне] или всем; например, государства обладают единомыслием,

когда все граждане считают, что должности начальников должны быть выборными,

или что с лакедемонянами надо заключать военный союз, или что [гражданам]

надлежит быть под началом Питтака, когда и сам он [этого] хотел[28]. Но

когда и один и другой желают, чтобы было именно его [начало], как [братья] в

"Финикиянках" [2Э], начинается смута, потому что не в том единомыслие, чтобы

у обеих сторон на уме было одно -- безразлично, что именно, а в том, чтобы

имели в виду также одних и тех же лиц, как бывает, например, когда и народ,

и добрые граждане думают, что начальствовать следует лучшим, ведь так вес

получают что хотят.

Единомыслие оказывается, таким образом, государственной дружбой; и мы

говорим о единомыслии именно в таком значении, ведь оно связано с вещами

нужными и затрагивающими весь образ жизни.

Такое единомыслие существует меж добрых людей, ибо они обладают

единомыслием как сами с собой, так и друг с другом, [стоя], так сказать, на

одном и том же (ведь у таких людей желания постоянны и не устремляются, как

Еврип[30], то в одну, то в другую сторону), да и желают они правосудного и

нужного и стремятся к этому сообща.

У дурных же, напротив, не может быть единомыслия, разве только самую

малость, так же как друзьями они могут быть [в очень малой степени], потому

что, когда речь идет о выгодах, их устремления своекорыстны, а когда о

трудах и общественных повинностях, они берут на себя поменьше; а желая этого

для самого себя, каждый следит за окружающими и мешает им, ибо, если не

соблюдать [долю участия], общее [дело] гибнет. Таким образом происходит у

них смута: друг друга они принуждают делать правосудное, а сами не желают.

 

7 (VII).

 

Принято считать, что благодетели больше питают дружбу к

облагодетельствованным, нежели принявшие благодеяние -- к оказавшим его, и

это, как противное смыслу, вызывает вопросы. Почти всем при этом кажется,

что одни -- должники, а другие -- заимодавцы, и, значит, подобно тому как

при займах должники желают, чтобы не было тех, кому они должны, а заимодавцы

даже внимательны к безопасности должников, -- подобно этому и оказавшие

благодеяние жсла< ют, чтобы принявшие его были [целы], так как надеются

впоследствии получить от них благодарность", но для облагодетельствованных

воздаяние не есть предмет внимания и тревоги. Эпихарм сказал бы, наверное,

что они так говорят, "глядя с подлой стороны" [31], однако па человеческую

[природу] это похоже, ибо у большинства людей короткая память и получать

благодеяния их тянет больше,, чем оказывать.

Быть может, однако, причина более естественная и не имеет ничего общего

с тем, что движет заимодавцем; действительно, [у заимодавца] нет чувства

дружеской привязанности, но [только] желание, чтобы [должник] ради получения

[с него долга] был цел и невредим; сделавшие доброе дело, напротив, питают

дружбу и любовь к тем, для кого это сделали, даже если те ни теперь не

приносят им пользы, ни в будущем не принесут. Именно так бывает и у

мастеров: в самом деле, всякий любит собственное творение (ergon) больше,

чем оно, оживши, полюбило бы его; и наверное, в первую очередь так бывает с

поэтами, потому что они обожают (hyperagapоsi) собственные сочинения, словно

своих детей.

Вот на такое и походят [чувства] благодетелей, ведь полученное другим

благодеяние и есть их творение, а его любят больше, чем творение своего

создателя. Причина в том, что для всех бытие (to einai) -- это предмет

избрания и приязни (haireton kai phileton), а бытию мы причастны (esmen) в

деятельности (т. е. живя и совершая поступки), и с точки зрения деятельности

(energeiai) создатель -- это в известном смысле его творение (ergon), так

что [творцы] любят свое творение по той же причине, что и свое бытие. И это

естественно, ибо что человек есть в возможности (dynainei), его творение

являет в действительности (energeiai).

Вместе с тем если для благодетеля связанное с его поступком прекрасно и

поэтому радует его в том, в ком [сказывается], то для того, кому оказано

благодеяние, в оказавшем его нет ничего прекрасного, разве только полезное,

а в этом меньше удовольствия и основания для дружеской приязни.

Удовольствие доставляют: деятельность в настоящем, надежда на будущее и

память о прошлом; самое большое удовольствие доставляет то, что связано с

деятельностью, и соответственно это вызывает чувство дружбы. И вот, если для

создателя [его] творение остается неизменным (ибо прекрасное живет долго),

то польза для получателя скоропреходяща. К тому же память о прекрасных делах

доставляет удовольствие, а память о полученной пользе либо совсем нет, либо

меньше. В случае предвосхищения [пользы] имеет место, видимо, обратное[32].

Далее, если чувство дружеской привязанности (philesis) похоже на

делапие (poiesis), то когда [к тебе] питают дружбу (to phileisthai) -- [это

похоже] на страдательность (to paskhein) [33]. Следовательно, те, у кого

превосходство с точки зрения действия, будут "питать дружбу" и "проявлять

дружбу".

Наконец, все больше дорожат доставшимся с трудом (например, тем, кто

нажил деньги, они дороже, чем тем, кто их унаследовал), и считается, что

получать благодеяния не требует усилий, между тем как делать добро

многотрудно. Не случайно матери и любят детей сильнее, [чем отцы], ведь

рождение ребенка требует от них больших усилий и они лучше [отцов] знают,

что это их собственное [создание]. Такое, пожалуй, свойственно и

благодетелям.

 

8 (VIII).

 

Сложен и такой вопрос: к кому нужно питать дружбу в первую очередь -- к

самому себе или к кому-нибудь другому? В самом деле, тем, кто в высшей

степени себя любит, ставят это в вину и в посрамление зовут их себялюбами

(philaytoi) [34], и считается, что дурной человек все делает ради самого

себя, причем тем больше, чем он хуже (так что жалуются на него за то,

скажем, что он все делает только для себя, а не для другого), добрый же

[совершает поступки] во имя прекрасного и тем больше, чем он лучше, причем

ради друга, а своим пренебрегает.

Что происходит на деле, не согласуется с этими рассуждениями, и это

вполне понятно. Действительно, говорят[35], что в первую очередь следует

питать дружбу к тому, кто является другом в первую очередь, а друг в первую

очередь -- тот, кто, желая кому-то собственно благ, желает их ради самого

того человека, даже если никто об этом не узнает. Между тем эти [свойства]

имеются у человека прежде всего в отношении его к самому себе, так же как и

все остальные [признаки], по которым определяют друга; было ведь

сказано[36], что все проявления дружбы из отношения к самому себе

распространяются на отношение к другим. И все поговорки в этом согласны,

например: "душа в душу", и "у .друзей все общее", и "уравненность -- это

дружность", и "своя рубашка ближе к телу" [37], ибо все это, конечно,

присутствует в отношении к себе самому в первую очередь, так как и другом

бывают в первую очередь самому себе и к себе самому в первую очередь следует

питать дружескую приязнь.

Конечно, трудно решить, за кем нужно последовать, коль скоро оба

[мнения] внушают известное доверие.

Так что надо, наверное, разобрать такие суждения и определить,

насколько и в каком смысле те или другие [мнения] истинны.

Если же мы поймем, какой смысл и те и другие вкладывают в [понятие]

"себялюбия", то [все], вероятно, станет ясно.

Итак, кто, вводит [это понятие] для порицания, те называют себялюбами

уделяющих себе большую долю в имуществе, почестях и телесных удовольствиях,

а именно к этому стремится большинство людей и в этом они усердны, словно

это высшие блага, недаром оии даже дерутся [друг с другом] из-за таких

вещей? Кто в таких вещах своекорыстен, тот угождает влечениям и вообще

страстям, т. е. чуждой рассуждения, [неразумной] части души; однако таково

большинство. Так что происхождение этого названия -- "себялюб" --

обусловлено тем, что большинство дурно и, стало быть, "себялюбу" в указанном

смысле слова по праву выносится порицание. Так что вполне понятно, почему

большинство обыкновенно называет себялюбами тех, кто уделяет самим себе то,

что мы назвали выше: действительно, если кто всегда усерден в том, чтобы

прежде всего самому совершать поступки правосудные, благоразумные или

какие-то из тех, что так или иначе подобают добродетели, и вообще всегда

оставляет за собою нравственную красоту, то -никто не скажет, что этот

человек "себялюбив", и не осудит его.

А ведь именно такого можно посчитать в большей мере "себялюбом", ибо он

уделяет себе самые прекрасные и первейшие блага и угождает самому главному в

себе, во всем ему повинуясь; и как государство и всякое другое образование

-- это прежде всего его главнейшая часть, так и человек[38]; выходит, что

себялюбом [в высшем смысле] является в первую очередь человек, дорожащий

этой частью себя и угождающий ей. Кроме того, воздержным и невоздержным

называют в зависимости от того, удерживает ли ум [главенство] или не

удерживает, как если бы каждый и был [сам] этим [умом]; и как кажется,

поступки совершают сами, т. е. произвольно, когда совершают их при участии

суждения (meta logoy). Совершенно ясно, таким образом, что каждый

представляет собою эту евою часть или прежде всего ее, а также что добрый

человек особенно ею дорожит. Вот почему он будет себялюбом по преимуществу,

но иного рода, нежели порицаемый себялюб, причем настолько от него

отличающимся, насколько отличается жизнь по рассуждению (kata logon) от

жизни по страсти, а стремление к нравственно прекрасному -- от стремления к

кажущемуся полезным. Поэтому все признают и хвалят тех, кто выдается

усердием в прекрасных поступках. Если бы все соревновались в прекрасном и

напрягали свои силы, чтобы совершать самые прекрасные поступки, тогда в

обществе было бы все, что должно, а у каждого частного лица были бы

величайшие из благ, коль скоро добродетель именно такое благо.

Следовательно, добродетельному надлежит быть себялюбом (ведь, совершая

прекрасные поступки, он и сам получит пользу и окажет услуги другим), а

испорченному не [должно быть себялюбом], ибо, следуя дурным страстям, он

принесет вред и себе, и окружающим. Действительно, у испорченного [человека]

не согласуется то, что он должен делать, с тем, что делает, а добрый, что

должно, то и делает; ведь всякий ум избирает для себя самое лучшее, а добрый

подчиняется уму.

Правда о добропорядочном заключается в том еще, что он многое делает

ради друзей и отечества и даже умирает за них, если надо: он расточит

имущество ix почести и вообще блага, за которые держатся другие, оставляя за

собою лишь нравственную красоту; он скорей предпочтет испытать сильное

удовольствие за краткий срок, а не слабое за долгий, и год прожить прекрасно

[предпочтительнее для него], чем много лет -- как придется, и один

прекрасный и великий поступок он предпочтет многим, но незначительным. Это,

вероятно, и происходит с теми, кто умирает за других: они в этом случае

избирают то, что для них самих есть величие [и] красота. И они, пожалуй,

расточат [свое достояние] на то, от чего больше получат их друзья; тогда

друзьям достанутся деньги, а им самим -- нравственная красота, так что самим

себе уделяется большее благо. Точно таким образом [обстоят дела] с почестями

и должностями начальников, ибо все это предоставят другу, потому что

[отдавать другу] -- это прекрасно и похвально. Естественно, добропорядочным

считается тот, кто всему предпочитает нравственную красоту. А можно

предоставить другу и [прекрасные] поступки, и даже прекрасней оказаться

причиною [прекрасного поступка] для друга, нежели совершить его самому.

Итак, во всех делах, достойных похвалы, добропорядочный, как мы видим,

уделяет себе большую долю нравственной красоты. Вот, стало быть, в каком

смысле должно, как сказано, быть себялюбом, а так, как большинство, не

нужно.

 

9 (IX).

 

Спорят и о счастливом[39], будет ли он нуждаться в друзьях или нет.

[Некоторые] утверждают, что у блаженных и самодостаточных нет никакой

надобности в друзьях, потому что как таковые блага (tagatha) у них имеются.

А значит, как самодостаточные, они ни в чем дополнительно не нуждаются;

между тем друг, будучи вторым "я", дает как раз только то, что человек не

способен получить благодаря самому себе; отсюда [изречение]: "Когда добром

дарит демон, что нужды в друзьях!"[40] Но ведь это, похоже, нелепость:

приписывая счастливому все блага, не дать ему друзей -- того, что считается

самым важным из внешних благ!

И вот если другу свойственнее делать добро, а не принимать, и оказывать

благодеяния -- свойство добродетельного и добродетели, и, наконец, если

делать добро друзьям прекраснее, чем посторонним, то добропорядочный

[человек] будет нуждаться в тех, кто примет его благодеяния. Поэтому

следующий вопрос о том, при удачах или при неудачах больше надобность в

друзьях, если иметь в виду, что и неудачник нуждается в тех, кто будут ему

благодетелями, и удачливые -- в тех, кому они будут делать добро.

Вероятно, нелепо также делать блаженного одиночкой, ибо никто не избрал

бы обладание благом для себя одного; действительно, человек -- общественное

[существо] [41], и жизнь сообща прирождена ему. Значит, эти [черты] есть и у

счастливого, ведь он от природы имеет блага, между тем ясно, что с друзьями

и добрыми людьми лучше проводить дни, нежели с посторонними и случайными.

Следовательно, у счастливого есть нужда в друзьях.

Что же в таком случае имеют в виду те, первые, и в каком отношении они

говорят правду? [42] Не в том ли дело, что большинство считают друзьями

полезных людей? Но в таких блаженный, конечно, ничуть не будет нуждаться,

поскольку блага у него имеются, а тогда не будет нужды и в друзьях ради

удовольствия, разве только в ничтожной степени (ибо раз жизнь [сама по себе]

доставляет удовольствие, не нужно никакого удовольствия, привлекаемого

извне). И вот, поскольку блаженный не нуждается в друзьях такого рода,

кажется, что он не нуждается в друзьях [вообще].

Но это, видимо, неправда. В начале уже было сказано [43], что счастье

-- это своего рода деятельность; ясно между тем, что деятельность возникает,

а не наличествует, наподобие своего рода приобретения.

Если же быть счастливым -- значит жить и действовать и деятельность

добродетельного сама по себе добропорядочна и доставляет, как было сказано в

начале, удовольствие; и если родственное (to oikeion) -- это тоже одна из

вещей, доставляющих удовольствие, причем окружающих мы скорее способны

созерцать, нежели самих себя, и их поступки -- скорее, нежели

собственные[44]; и если, [наконец], поступки добропорядочных людей -- и

друзей при этом -- доставляют добродетельным удовольствие (ибо в них

содержатся оба естественных удовольствия, [ -- от естественного и от

добропорядочного -- ] то, стало быть, блаженный будет нуждаться в таких

друзьях, если только он действительно предпочитает созерцание добрых и

родственных ему поступков, поступки же добродетельного человека, являющегося

другом, именно таковы.

Предполагается далее, что счастливый человек должен жить с

удовольствием. Однако для одиночки жизнь тягостна, потому что трудно

непрерывно быть самому по себе деятельным, зато с другими и по отношению к

другим это легко. Деятельность, сама по себе доставляющая удовольствие,

будет тогда непрерывнее, как и должно быть у блаженного. В самом деле,

добропорядочный в меру своей добропорядочности наслаждается поступками

сообразными добродетели и отвергает то, что от порочности, подобно тому как

музыкант находит удовольствие в красивых напевах и страдает от дурных. От

жизни сообща с добродетельными, как утверждает и Феогнид, получается даже

что-то вроде упражнения в добродетели[45].

При внимательном рассмотрении вопроса, скорее с точки зрения природы,

кажется, что добропорядочный друг по природе заслуживает избрания для

добропорядочного. Сказано ведь, что благо по природе для добропорядочного

само по себе является благом и доставляет ему удовольствие[46].





Дата добавления: 2017-01-14; Просмотров: 23; Нарушение авторских прав?;


Нам важно ваше мнение! Был ли полезен опубликованный материал? Да | Нет



ПОИСК ПО САЙТУ:





studopedia.su - Студопедия (2013 - 2017) год. Не является автором материалов, а предоставляет студентам возможность бесплатного обучения и использования! Последнее добавление ip: 54.224.184.33
Генерация страницы за: 0.068 сек.