Совесть 4 страница

<...> В нашей действительной жизни <...> у нас есть приставки, амплификаторы, т.е. произведения, рождающие мысль, произведения ис­кусства и прочее, мы тем не менее смешанные существа. Мы ведь жи­вем и там, и там. <...> Попытайтесь наглядно представить себе, что мы живем вот на этой линии, которую я черчу, и что мы имеем только одно измерение. Т.е. для нас не существует верха и низа, мы смотрим в плос­кости этой линии. И никак иначе². Так вот, мы-то в этом случае суще­ства одномерные, тогда как существует трехмерный мир, и представьте, что в этом трехмерном мире находится шар, который начинает двигать-

¹ Ибо философ всегда включает себя в то, о чем он говорит, так как, когда он думает,
он ставит себя на карту и с риском и ответственностью совершает акт мысли. И ему не
стыдно потерпеть при этом поражение, т.е. оказаться дураком, стыдно скорее за другое —
считать, что этого нельзя. Вот это стыдно.

² Я уже как-то приводил эту иллюстрацию в своих лекциях о Прусте, заимствован­
ную из книги Хинтона — был такой теоретик искусств и, по-моему, математик по обра­
зованию.

208 Тема 14. Развитие личности

ся, пересекая плоскость нашего взгляда. Что мы увидим? Мы увидим точку, которая вдруг пошла и, как лужа, стала расплываться вдоль ли­нии. Мы увидели во времени расширение какого-то ее отрезка. Хотя в действительности через линию прошел шар. <...> Или допустим, что в текущей жизни мы имеем плоскость, над которой появилась бы вот такая дуга (рисует ее), <...> что на линии этой плоскости стоит чело­вечек в одном шаге от пропасти. Мы вполне можем себе представить, что из этой дуги он может построить рационально шар, применяя спо­собность суждения, умозаключения и так далее. Не видя пропасти. Ибо все наши мыслительные способности в данном случае уже суще­ствуют в рамках цели и горизонта нашей текущей жизни. Но можем ли мы это назвать мышлением, хотя внешне это похоже на акт мыш­ления? Нет, не можем. Мы здесь не мыслим. Хотя умозаключаем, име­ем термины, понятия и т.д.

<...> Сошлюсь на <...> исторический пример, известный мне из чтения мемуаров о второй мировой войне. Этот сюжет меня всегда ин­тересовал. А именно, как все же проходили переговоры 39-го года, кото­рые предшествовали заключению пакта Молотова—Риббентропа между нацистской Германией и Советским Союзом. <...> И политический, и экономический договоры содержали в себе тайные статьи. Но в экономи­ческом соглашении любопытна <„.> следующая деталь. <...> Советский Союз взялся снабжать Германию (тоталитарное государство, воюющее с западными демократиями — Францией и Англией) стратегическими ма­териалами, которых у Германии не было. Вольфрам, еще какие-то разно­видности особых руд и хлеб (зерно). И до 22 июня 1941 года туда шли продовольствие и стратегическое сырье. Однако самое интересное, как все это воспринималось, как они оценивали друг друга в терминах ума и глупости. Немецкие экономисты (уровень мозгов у них был примерно такой же, как и у советских деятелей, не надо преувеличивать их ум­ственные способности) в один голос расхваливали Сталина <...>, расска­зывали о том (я читал это собственными глазами), насколько он был упорен в переговорах. Как отстаивал каждый пункт, когда мог что-то выиграть или в чем-то обмануть другую сторону. Ну, скажем, вместо од­ной тонны чего-то, что Сталин почему-то не хотел давать, он предлагал тонну другого. Короче, входил во все детали, немцы были просто потря­сены феноменальными познаниями этого человека. Он знал пропускную способность всех железных дорог Советского Союза — и немецких тоже, грузоподъемность вагонов и т.д. <...> — и что? Это было проявление ума внутри того шага, если взять его в целом, когда человек падал в про­пасть. <...> Т.е. мысль, находящаяся внутри плоскости текущей жизни, где явления выступают перед нами обрубленными <...>. Перед нами, внутри названного шага, Сталин как будто обманывает немцев, торгуясь с ними и проявляя при этом поистине чудовищную память на все мело-

Мамардашвили М.К. А, [Понимание морального закона...] 209

чи, которые ни в одной нормальной голове уместиться не могут, а в его голове умещались. Но на самом-то деле жизнь идет <...> по своим за­конам, т.е. в зависимости от того, какие силы сцепились на самом деле, как сложились явления и как они будут развиваться. <...> Поскольку ведь это он снабдил врага снарядами с вольфрамовыми боеголовками, полетевшими в сторону СССР. А солдаты, нажравшиеся российского хле­ба, двинулись через границу, которая, кстати говоря, была заботливо на сотни километров освобождена от оборонительных сооружений. <...>

Меня умиляет эта картина. Она ведь остается в истории. Никто не совершает актов мысли, и все только читают мемуары немецких генера­лов и советских маршалов, которые тоже по-своему заинтересованы в том, чтобы Сталин был гением, потому что было бы обидно, если <...> тебя пинал бы ногами не гениальный человек. Ни один уважающий себя мар­шал не вынесет такого, и поэтому все будут говорить, что Сталин был необыкновенным гением, <...> и такая ложь понятна и простительна. Непростительно ей верить. <...> Человек, который употребляет термин «сталинизм» как содержательный, никогда не придет к действительной мысли о российском обществе. Никакого сталинизма не было, это пус­той символ, который обозначает совершенно другие вещи, и их нужно анализировать в других терминах. <...>.

Если нечто сложилось на лжи, то сложившееся будет производить ложь. Так что делать вид, что просто договорились, хотя мы знаем, что врем, но договоримся, а там поживем и все это исправим, — ничего из этого не получится. Потому что если так договорились, то это будет вос­производиться; это будет расширенное воспроизводство тех же самых продуктов жизнедеятельности. Если мы посредством <...> амплифика-торов не выходим в область действительной мысли. <...> Так вот, беда состоит в том, что, когда мы находимся внутри этого плоского хаоса и чем больше настаиваем на элементах его организации <...>, чем осмыс­леннее хотим быть и жить на этих основаниях, тем все это убийствен­нее для нас. <...>

По отношению к патологии — я назову ее неминуемым склонени­ем, — <...> если совершается акт мысли, то он как бы задает прямую, ис­правляет склонение. В каждый данный момент происходит неминуемое, из природы вытекающее склонение, и оно изменяется. Мысль и есть из­менение склонения, т.е. наше сознание надо понимать в смысле моти­вированности человека идеалами, противостоящими любым силам при­роды и не вытекающими из них. <...> Сказать это — то же самое, что сказать: мышление идеально. А это и значит — мыслить. Приведу об­разец такого последовательного мышления, связанный непосредственно с нашими гражданскими переживаниями, <...> когда можно увидеть что-то похожее на предвидение и предсказание, <...> рассуждение <...> фи­лософа — Канта.

14 Зак. 1664

210 Тема 14. Развитие личности

Обратимся к IX параграфу его первой части «Критики практичес­кого разума». Параграф называется так: «О мудро соразмерном с прак­тическим назначением человека соотношении его познавательных спо­собностей». <...> Речь в этом параграфе идет о том, что у человека есть то, чего природа ему не дала. Это — мысль, или <...> моральное созна­ние, поскольку всякое сознание является моральным сознанием, но не в смысле этики, а в смысле его мотивации или ориентации человека, кото­рая, являясь идеальной ориентацией, противостоит природным силам¹. Но это означает, по мысли Канта, что с нами природа поступила, как ма­чеха, потому что, дав нам моральное сознание, она одновременно лиши­ла нас возможности иметь его познанным и доказанным. Посредством такого сознания мы являемся агентами истории, но, находясь в состоя­нии морального сознания (или вообще в сознании), мы не можем знать ее законы и действовать согласно доказанному знанию о законах исто­рии. <...>

Итак, что здесь имеется в виду? Представим себе, что закон истории есть внешний предмет, <...> я основываю свое поведение на нем. Он пред­шествует моему моральному состоянию. Что делает в таком случае Кант, чтобы провести свою мысль о патологичности предметной причины? Он пи­шет: «Но допустим, что природа снизошла до нашего желания (ведь мы же­лаем знать и на основе знания действовать. — М.М.) и наделила нас той способностью проницательности или просветленности, которой нам хоте­лось бы обладать или которой мы действительно, как воображают некото­рые, обладаем (скажем, марксистская традиция воображает, что есть науч­ная теория коммунизма, где законы истории познаны. — М.М.); каково было бы, по всей вероятности, следствие этого?»².

И после этого вопроса у Канта идет совершенно гениальное осу­ществление <...> последовательного мышления как движения по прямой, когда видишь, чего никогда бы не увидел, если бы не обладал <...> спо­собностью не сходить с прямой вопреки фактам. <...> Повторяю: каково было бы следствие, если мы основали свою жизнь на доказанных зако­нах? Кант: «Если бы не изменилась бы и вся наша природа, то склоннос­ти, а ведь за ними всегда первое слово, сначала потребовали бы своего удовлетворения и в соединении с разумным размышлением потребова­ли бы максимального и продолжительного удовлетворения под именем счастья³.

¹ Нахождение человека в этом состоянии и есть сознание, а сознание моральное есть
частный случай такого сознания. Не случайно в романских языках слово, обозначающее
сознание, совпадает со словом, обозначающим мораль. Скажем, французы говорят
«conscience», имея в виду и сознание, и мораль; и то же самое мы видим в английском
языке.

² Кант И. Соч.: В 6 т. М., 1965. Т. IV. Ч. 1. С. 483.

³ Там же. С. 483.

Мамардашвили М.К. А. [Понимание морального закона...] 211

Подставляйте под это багаж ваших общественных знаний: мы по­знали, в чем состоит общественный интерес, на котором основываем свое разумное рассуждение, когда стремимся к максимальному и продол­жительному удовлетворению своей склонности — «под именем счастье», или <...> всеобщее благо. «Моральный закон, — продолжает Кант, — заговорил бы потом...» Моральный закон — пуст, он не содержит в себе никакого содержания. <...> Он есть лишь <...> некая сила, действующая внутри нас и порождающая акт, который мы же и осознаем. И это выше любой природы, в том числе и природы человека. Моральный закон! Итак: «Моральный закон заговорил бы потом, чтобы держать их (т.е. склонности) в подобающих рамках и даже подчинить их все более высо­кой цели, не считающейся ни с какой склонностью (например, подчинить их государственному интересу, интересу построения будущего общества и так далее — это высшие интересы. — М.М.). Но вместо спора, кото­рый моральному убеждению приходится вести со склонностями и в ко­тором после нескольких поражений должна быть постепенно приобре­тена моральная сила души, у нас перед глазами постоянно стояли бы бог и вечность в их грозном величии...»¹.

Замените здесь слова «бог» и «вечность» на закон неумолимого хода истории, объективного хода прогресса, колесо истории, которые обо­рачивались бы для нас своей наказующей грозной стороной и поэтому требовали подчинения, или, сознавая их грозность, мы соразмеряли бы себя с этими законами и возможными наказаниями, которые воспоследо­вали бы из их нарушения. В скобках Кант замечает: «...<...> Наруше­ний закона, конечно, не было бы, и то, чего требует заповедь, было бы ис­полнено, но так как убеждение, на основе которого должно совершать по­ступки, не может быть внушено никакой заповедью (т.е. моральный закон не может быть внушен никакой заповедью, он или есть в тебе, или его нет. — М.М.), а побуждение к деятельности здесь всегда под рукой и оно внешнее, следовательно, разум не должен пробивать себе дорогу, собирая силы для противодействия склонностям с помощью живого представления о достоинстве закона, — то большинство законосообраз­ных поступков было бы совершено из страха, лишь немногие — в на­дежде и ни один — из чувства долга, а моральная ценность поступков, к чему единственно сводится вся ценность личности и даже ценность мира в глазах высшей мудрости, вообще перестала бы существовать. Таким образом, пока природа людей оставалась бы такой же, как теперь, пове­дение их превратилось бы просто в механизм, где, как в кукольном пред­ставлении, все хорошо жестикулируют, но в фигурах нет жизни»². Т.е. возник бы мир, который Кант называет миром духовных автоматов.

¹ Кант И. Соч.: В 6 т. М., 1965. Т. IV. Ч. 1. С. 483.

² См. там же. С. 483-484.

212 Тема 14. Развитие личности

Есть в кантовской цитате выражение «живое представление», которое возможно только тогда, когда разум или моральная сила души приобрета­ются тобой самим в борьбе со склонностями, т.е. когда совершается акт мысли, который есть изменение склонения. Лишь тогда тот мир, который возникает, становится миром, состоящим из одушевленных людей, а не ав­томатов. Правда, тут есть одна хитрая посылка, она звучит невинно, потому что для Канта само собой разумелось: природа человека не меняется. Чело­век возвышается над собой — это и есть человеческая история, а природа человека не меняется. <...> Т.е., согласно Канту, чтобы не видеть <...> это­го акта мысли, нужна очень простая вещь — допущение, что меняется при­рода человека и что создается новый человек. <...> То, что я сказал об изме­нении природы человека, <...> есть <...> идеология. Мысль всегда имеет свой идеологический дубль, и он образуется так: мысль возникает, есть сво­бодное автономное создание, и потому я вдруг вижу предмет таким, но я-то считаю, что у меня такая мысль, потому что предмет такой. <...> Если мы имеем моральные побуждения и состояния мысли благодаря предметам, тогда нужно действовать на человека предметами, ну, скажем, создать хоро­шую среду, чтобы произвести хороших людей. И тогда действительно <...> логично строить общество на доказанном человеку знании хода истории и <...> развивать не имеющий никаких логических прорех мир духовных автоматов, в котором все правильно, все жестикулируют, но нет жизни. Норма, высший закон, конечно, соблюдается, но поскольку это есть доказан­ный закон (как предмет в мире, действующий на наши органы восприятия), то мы — или страхом держимся, или актерствуем страхом перед наруше­нием, или, чтобы мысль не могла разрушить здание нашего автоматизма, строим идеологию.

Вот что значит мыслить. <...> Философ <...> поставил вам мысли­тельный эксперимент, мыслил последовательно и действительно увидел, что есть на самом деле, и, более того, как бы предсказал, что будет. На­столько предсказал, что здесь содержится даже эпизод «Великого инкви­зитора», например¹. Как будто о нас написано, в частности потому, что ис­ходная мысль Канта и первый основной мотив его творчества — по­строить мысленный мир таким, который был бы противоположен или мог противостоять фанатизму знания. Он предупреждал, что если мы попро­буем знанием заменить то, что должно быть предметом убеждения, то родится величайший фанатизм — фанатизм идей. Не фанатизм веры, а фанатизм идей — вот один из внутренних противников, с которым бо­ролся Кант, строя свое размышление и свою философию.

¹ <...> Весь Достоевский с его <...> описанием того мира, которым он мучился; его, как выражаются критики, романы идей, где героями являются идеи, которые сталкива­ются в фантастических битвах, режут друг друга, кричат, находясь постоянно в состоянии духовной истерики.

Мамардашвили М.К. А. [Понимание морального закона...] 213

<...> Говорят, что личность или моральное лицо есть бесконечная ценность. <...> Тогда мы не имеем права употреблять термин «цен­ность», потому что ценность по определению есть конечное измерение. Ценность — для кого—то. <...> Но это означает, что личность или мо­ральное лицо никакая не ценность, а какое-то другое явление. Вернее его назвать онтологическим <...>, бытийным явлением или бытийной фор­мой. Личность есть состояние формы и способ бытия. И только такой субъект, который является лицом, целесообразен относительно мира, так как происходящее в мире может произойти, случиться в полноте собы­тия в точке встречи с таким лицом, личностью. <...> А субъект, который не может предстать в качестве личности, нецелесообразен относительно мироустройства. <...> Скажем, когда мы не собраны в полноте своего существа, что-то не случается. Не случается мысль, не случается понима­ние или взаимопонимание, не случается сострадание и так далее. Не слу­чается событие, имеющее бытийную или бесконечную ценность, <...> когда мы, будучи сопряжены с символами <.„>, можем рождаться в ис­тине. Чтобы увидеть истину, нужно уже быть в элементе истины, <...> который древние называли огнем.

Без огня нет формы. Мы ведь глине придаем форму только огнем. Но его держать руками нельзя. <...> Поэтому первый акт мысли <...> был и первичным символом философии — символ огня, а первым фило­софом европейской традиции был Прометей, похитивший огонь у богов. Я хочу сказать, что случившееся как событие бытия подобно пламени, которое выбросилось, лизнуло объект, а само ушло, и осталась обожжен­ная форма объекта. <...> Поэтому само бытие в философии и сравнива­ется с огнем в двух смыслах.

Во-первых, пламя держать нельзя, можно лишь снова и снова вос­пламеняться, и снова это будет уходить, оставляя нам обожженные фор­мы. Скажем, души без огня выплавлять нельзя, а мы можем иметь толь­ко выплавленные души, родившиеся в тигле, в лоне символов. Рожден­ные нами из материала самих себя. В самих себе мы рождаем, например, характер, <...> феноменальные состояния веры, от устойчивости и по­следовательности которых зависит то, что должно случаться в мире или в бытии. Но мы все время идем от приходящего и уходящего огня. Огонь оставляет свой след на форме. И мы его можем держать лишь в том смысле, что он снова впереди нас вспыхнет, и передавать друг другу пламя бытия.

А второе значение этого символа в том, что огонь не считается с на­шими маленькими человеческими удобствами и слабостями. Миры вспы­хивают и гаснут по каким-то своим, а не нашим меркам. <...> Такова же гераклитовская метафора мировых пожаров — этих мерно загорающихся и сгорающих миров. Подобна этому и метафора мира как играющего ре­бенка. <...> В этой метафоре-символе к человеку обращено лицо играюще-

214 Тема 14. Развитие личности

го ребенка, перед которым человек очень мал. И бессмысленно и смешно ожидать, что <...> мир как ребенок, не может тебя при этом давить, сжи­гать. Нельзя приписывать ему эмпирической озабоченности нашим су­ществованием конкретных лиц. Он не нашей мерой создан и не по нашим правилам играет, а в его игре целые народы могут сгорать. Поэтому мета­фора играющего ребенка по смыслу равна гераклитовской метафоре огня. И у Гераклита, которого называли темным и мрачным в силу якобы тра­гизма его философии, в тексте видна легкая улыбка. А если вы видели <...> архаические греческие скульптуры, то вы помните, что на всех этих архаи­ческих скульптурах лицо всегда затоплено какой-то неуловимой и стран­ной улыбкой, блуждающей на линиях рта. <...> Ее очень трудно локали­зовать, но видно. И это улыбка не от мира сего.

Развитие личности и процессы научения

Дата добавления: 2015-06-04