Заказ 3210 9 страница

Мистик совершает абстрактный выбор самого себя и этим выбором окончательно выделяет себя из всего остального мира, к которому уж и не возвра-" щается никогда. Истинный же этический конкретный выбор в том и состоит, что выбирая себя, выделяя свое «я» из всего мира, человек в ту минуту возвра­щается к нему, благодаря раскаянию.

Оба, намеченные здесь воззрения на жизнь — и древнегреческого философа, и христианского мисти­ка— можно таким образом, считать первыми, хотя и неудачными попытками этического мировоззрения. Причина неудачи в том, что индивидуум в обоих случаях окончательно выделяет себя из мира или — выбирает себя абстрактно, т. е. не этически, вследст-вии чего и теряет свою связь с действительностью; | между тем этические отношения только и возможны *-•■' в области действительности. При истинном этическом выборе, индивидуум выбирает себя, как многообраз­ную конкретность, находящуюся в неразрывной свя­зи с миром. Эта конкретность — «действительность» индивидума, но так~как выбор его был вполне сво­бодным, то ее можно также назвать «возможностью» или — улотребляя этическое выражение — «задачей» индивидуума. Э стети к всюду видит в жизни возмож­ности, обусловливающие для него содержание буду­щего; этик же видит в жизни задачи, что и придает его жизни из1естйуТо" определенность™ и уверенность, которых так не достает жзни эстетика, рабски зави­симой от всех внешних условий. В этой же зависи-,. мости и лежит причина того болезненного страха, с \/ которым люди говорят об ужасном положении чело­века, не находящего себе места в жизни. Подобный страх указывает на то, что человек ожидает всего от места и ничего от самого себя. Этик также старает­ся найти надлежащее место в жизни, но, если он и -заметит, что ошибся, или если перед ним восстанут

какие-нибудь неожиданные преграды и затруднения,. он все-таки не падет духом, так как не потеряет власть над собой. Он сразу увидит предестоящую ему новую задачу и немедленно приступит к делу. Не мало также встречается людей, которые опасают­ся, что в случае, если им придется влюбиться, им до­станется не та девушка, которая соответствует их идеалу женщины. Кто станет отрицать счастье же ниться именно на такой девушке, но с другой сторо­ны не суеверие ли предполагать, что счастье челове­ка заключается в чем-либо, лежащем вне его само­го? Этик тоже старается не ошибиться в выборе же­ны, но, если впоследствии и оказывается, что выбор не вполне оправдал его надежды, он не падает от этого духом—он сразу видит предстоящую ему жиз* ненную задачу и понимает, что вся суть не в том,, чтобы желать, а в том, чтобы хотеть. Многие, имею­щие вообще некоторое представление о значении жизни, желают быть современниками великих исто­рических событий и даже участвовать в них. Кто ста-нет отрицать смысл подобного желания, но с другой стороны разве не суеверие предполагать, что значе­ние человека определяется его участием во внешних событиях жизни? Этик знает, что вся суть — во взгля­де человека на жизнь, в энергии его внутренней ду­шевной деятельности, знает, что человек, стоящий в этом смысле на высоте требований, может и в самых скромных рамках жизни пережить куда больше того кто был не только свидетелем, но и сам участвовал в великих мировых событиях. Э_хик знзает, что вся L жизнь одна сплошная сцена, и каждому даже само-му незначительному человеку предстоит сыграть в ней свою роль, причем от него самого зависит сделать ее столь же значительной и серьезной — в духовном смысле — как и роль тех, кому отведено место в ис­тории. К эстетику вообще вполне применимо старое изречениегябыть или не быть», и чем более его жизнь приближается к идеалу эстетической жизни, тем бо­лее он становится зависимым от всех внешних ус­ловий ее; измени ему хоть одно, и — он погиб; для этика же всегда существует исход: когда все идет на­перекор его желаниям, когда мрак бури сгущается вокруг него до того, что даже сосед его теряет его

из виду, он все-таки не погибает,— у него есть надеж­ная точка опоры — свое «я»., Напомню тебе здесь определение, которое я уже L дал в свое время этическому началу: этическим на" чалом является в человеке то, благодаря чему он ста­новится тем, что он есть. От человека, следователь­но, не требуется чтобы он стал другим, но только самим собой, не требуется полного уничтожения в се­бе эстетического начала, а требуется лишь сознатель­ное отношение к нему. Этическая жизнь требует от человека в высшей степени ясного и определенного самосознания, от которого бы не могло ускользнуть ни одной даже случайное явление; этика не имеет своей целью уничтожение конкретности человечес­кой личности, но, напротив, видит свою задачу в,над­лежащем и всестороннем развитии этой личности, причем ясно видит, какие начала должны быть в ней развиты и каким именно образом. Люди вообще от­носятся к этике совершенно абстрактно, и она поэто­му внушает им какой-то затаенный ужас. Они смот­рят на нее, как на нечто чуждое личности и предпо­читают держаться от нее подальше,— Бог весть, ку­да ведь может привести знакомство с нею. Точно также боятся многие люди и смерти, имея самое смутное, неясное представление о переходе души по смерти в новый мир, в котором царствуют совер­шенно иные законы и порядки, нежели знакомые им земные. Причиной такого страха является нежела­ние человека вдуматься в свою сущность и значение, просветлеть душевно: явись же это душевное про­светление— страх исчезнет. То же самое и относи­тельно этики: человек, боящийся душевного просвет­ления бежит от этики, так как последняя требует именно этого просветления.

Как противоположность эстетическому мировоз­зрению, согласно которому смысл жизни — в наслаж­дении, люди часто ставят воззрение, по которому смысл жизни сводится к неуклонному исполнению человеком долга, и выдают это воззрение за этичес­кое. Проповедников такого воззрения невольно при­ходится, однако, заподозрить в умышленном искаже­нии смысла и значения этики, из желания «подорвать ее кредит» у людей. Проповедывать людям одно су­ровое исполнение долга в самом деле по меньшей

мере не_ осторожно: такая проповедь встречается большею частью одним смехом в особенности, если она произносится — как, например, в произведениях Скриба — с известной комической серьезностью не­изменного пошиба и предполагается взамен жизне­радостного учения, приветствующего счастье и вос­торги наслаждения. Главной причиной несовершенст­ва и неуспехи этого псевдо-этического воззрения яв­ляется то, что проповедники его становятся к долгу во внешние отношения: определяя этическое отноше­ние к жизни словом «долг», они под самим словом «долг» разумеют различные внешние житейские от­ношения. Немудрено, что жизнь, посвященная долгу такого рода, кажется людям далеко непривлекатель­ной и скучной, не выдерживающая никакого сравне­ния с жизнерадостным идеалом жизни, выставляемым эстетиками. Истошное, этическое воззрение на жизнь требует от чёдшека исполнения не внешнего, а внут­реннего долга, долга к_ч. самому себе, к своей душе, которую он должен не "погубить, но обрести. Чем глубже между тем этическая основа жизни человека, тем меньше у него потребности ежеминутно говорить о долге вообще, или советоваться с другими относи­тельно своего долга, в частности, и тем меньше сом­нений относительно способа выполнения этого долга и т. д. Жизнь истинного этика отличается no3TOMv внутренним спокойствием и уверенностью, тогда как напротив, беспокойнее и несчастнее жизни человека — раба внешнего долга нельзя себе и представить.

Этика, как понятие общее, есть также понятие абстрактное и, как таковое, находят свое выражение исключительно в запрещении. В этом смысле этика олицетворяет собой закон. Как же скоро на сцену выступает положительное приказание, оно является уже плодом этики и эстетики вместе. Евреи были по преимуществу народом закона и поэтому прекрасно поняли большинство заповедей Моисеева закона — абстрактных или отрицательных (запретительных) — самой же положительной и конкретной: «Возлюби Господа Бога Твоего всем сердцем»... которую боль­ше всего усвоило себе христианство, они как раз и не поняли. Переходя из чисто абстрактного понятия в более конкретное, этика олицетворяет собой уже не закон, а нравы и обычаи данного народа, зависящие

10 Заказ 3210

от индивидуальности последнего; иначе говоря — вместе с упомянутым переходом, этика воспринимает в себя и эстетический элемент. Для отдельного чело­века этика, однако, остается по-прежнему понятием абстрактным; реальное значение она приобретает лишь тогда, когда данный человек олицетворяет со­бой «общечеловеческое». Вот она — тайна совести, тайна индивидуальной жизни, заключающаяся в том, что последняя являете в одно и то же время и инди­видуальной и общечеловеческой,— если и не непо­средственно, то, по-крайней мере, в смысле возмож­ности стать таковою. Человек этического воззрения на жизнь видит в ней «общечеловеческое» и старает­ся сам быть воплощением этого «общечеловеческого»; последнее же достигается не тем, что человек отре­шается от своей конкретности (такое отрешение рав­няется самоуничтожению), но, напротив, тем, что он сознательно проникается ею еще сильнее и вместе с ней воспринимает в себя и «общечеловеческое». «06-щечеловек» — не мечта, каждый человек является в известном смысле общечеловеком, т. е. каждому ука­зан путь, по которому он может дойти до «общечело­веческого». Эстетик — человек случая, воображающий достигнуть идеала человеческого совершенства, бла­годаря своей исключительной индивидуальности; этик же стремится к тому, чтобы проявить своей жизнью «общечеловеческое». Влюбленный эстетик озабочен поэтому желанием выразить свою любовь каким-нибудь особенным, выделяющим его из ряда обыкновенных смертных, образом; вступающий в-брак этик имеет ввиду исполнить общечеловеческий долг. Этик никогда не становится таким образом не­навистником конкретной действительности, напротив, действительная жизнь приобретает для него, благо­даря любви, лишь еще более глубокое значение: он видит в любви высшее проявление «общечеловечес­кого». Жизненная задача заключается для этика в нем самом: он стремится отождествить свое случай­ное непосредственное «я» с «общечеловеческим».

Итак, жизнь этика — выполнение долга, но не внешнего, а внутреннего, долга по отношению к са­мому себе; сознание этого долга проявляется в нем в минуту отчаяния, и с тех пор вся жизнь данного индивидуума, включая сюда и эстетические начала

ее, проникается и животнорится этим сознанием. Этика можно сравнить с тихим, но глубоким озером, эстетика же, напротив, с мелководным, но задорно бурлящим ручейком. Этическое отношение к жизни проявляется, следовательно, не во внешней, но во внутренней деятельности личности; все дело здесь, как уже сказано, в том, чтобы личность не отрешалась абстрактным и бессодержательным стремлением впе­ред от своей конкретности, но воспринимала ее в се­бя, тическое отношение к жизни не бросается поэто­му в глаза, этик живет, по-видимому, как и все про­чие люди, как и эстетик, но настает минута и — ста-иавится ясно, что жизнь этика имеет свои определен­ные границы, каких не знает жизнь эстетика. И я нахожу вполне естественным, что этик не проявляет своих этических взглядов всуе, пе отношению к че­му-либо безразличному — это значило бы унижать этику, глубокое значение которой не позволяет при­урочивать ее к решению пустых вопросов. Все без­различное, т. е. несущественное настолько потеряло для этика свое значение, что он без всякого труда и во всякое время может наложить на него свое вето. Этик верит в Провидение, и вера его настолько креп­ка и спокойна, что ему и в голову не приходит свя­зывать ее с какими-либо случайными явлениями или ежеминутно проявлять его. Приобрести и затем со­хранить этическое воззрение на жизнь, не расточая его на различные житейские отношения, приобрести и сохранить веру в Провидение, не расточая ее всуе— однако, в воле каждого человека: вся суть здесь в том, чтобы человек ясно сознавал свою жизненную задачу, удерживался от врожденной склонности ув­лекаться мелочами, крепко держался намеченного пути к вечному идеалу и не бросался в стороны, го­няясь за обманчивыми миражами.

18*

Сделаем еще одно сопоставление этика с эстети­ком. Самым главным и самым существенным отли­чием этика от эстетика является ясное самосознание первого, обусловливающее твердость и определен­ность его жизненных основ, тогда как жизнь второго является каким-то беспочвенным витанием в прост­ранстве. Этик прозрел свою собственную сущность, познал себя самого, осветил своим сознанием всю свою конкретность и поэтому властен уже подавить

от индивидуальности последнего; иначе говоря — вместе с упомянутым переходом, этика воспринимает в себя и эстетический элемент. Для отдельного чело­века этика, однако, остается по-прежнему понятием абстрактным; реальное значение она приобретает лишь тогда, когда данный человек олицетворяет со­бой «общечеловеческое». Вот она — тайна совести, тайна индивидуальной жизни, заключающаяся в том, что последняя являете в одно и то же время и инди­видуальной и общечеловеческой,— если и не непо­средственно, то, по-крайней мере, в смысле возмож­ности стать таковою. Человек этического воззрения на жизнь видит в ней «общечеловеческое» и старает­ся сам быть воплощением этого «общечеловеческого»; последнее же достигается не тем, что человек отре­шается от своей конкретности (такое отрешение рав­няется самоуничтожению), но, напротив, тем, что он сознательно проникается ею еще сильнее и вместе с ней воспринимает в себя и «общечеловеческое». «06-щечеловек» — не мечта, каждый человек является в известном смысле общечеловеком, т. е. каждому ука­зан путь, по которому он может дойти до «общечело­веческого». Эстетик — человек случая, воображающий достигнуть идеала человеческого совершенства, бла­годаря своей исключительной индивидуальности; этик же стремится к тому, чтобы проявить своей жизнью «общечеловеческое». Влюбленный эстетик озабочен поэтому желанием выразить свою любовь каким-нибудь особенным, выделяющим его из ряда обыкновенных смертных, образом; вступающий в. брак этик имеет ввиду исполнить общечеловеческий долг. Этик никогда не становится таким образом не­навистником конкретной действительности, напротив, действительная жизнь приобретает для него, благо­даря любви, лишь еще более глубокое значение: он видит в любви высшее проявление «общечеловечес­кого». Жизненная задача заключается для этика в-нем самом: он стремится отождествить свое случай­ное непосредственное «я» с «общечеловеческим».

Итак, жизнь этика — выполнение долга, но не внешнего, а внутреннего, долга по отношению к са­мому себе; сознание этого долга проявляется в нем в минуту отчаяния, и с тех пор вся жизнь данного индивидуума, включая сюда и эстетические начала

ее, проникается и животнорится этим сознанием. Этика можно сравнить с тихим, но глубоким озером, эстетика же, напротив, с мелководным, но задорно бурлящим ручейком. Этическое отношение к жизни проявляется, следовательно, не во внешней, но во внутренней деятельности личности; все дело здесь, как уже сказано, в том, чтобы личность не отрешалась абстрактным и бессодержательным стремлением впе­ред от своей конкретности, но воспринимала ее в се­бя, тическое отношение к жизни не бросается поэто­му в глаза, этик живет, по-видимому, как и все про­чие люди, как и эстетик, но настает минута и — ста­новится ясно, что жизнь этика имеет свои определен­ные границы, каких не знает жизнь эстетика. И я нахожу вполне естественным, что этик не проявляет своих этических взглядов всуе, п«отношению к че­му-либо безразличному — это значило бы унижать этику, глубокое значение которой не позволяет при­урочивать ее к решению пустых вопросов. Все без­различное, т. е. несущественное настолько потеряло для этика свое значение, что он без всякого труда и во всякое время может наложить на него свое вето. Этик верит в Провидение, и вера его настолько креп­ка и спокойна, что ему и в голову не приходит свя­зывать ее с какими-либо случайными явлениями или ежеминутно проявлять его. Приобрести и затем со­хранить этическое воззрение на жизнь, не расточая его на различные житейские отношения, приобрести и сохранить веру в Провидение, не расточая ее всуе— однако, в воле каждого человека: вся суть здесь в том, чтобы человек ясно сознавал свою жизненную задачу, удерживался от врожденной склонности ув­лекаться мелочами, крепко держался намеченного пути к вечному идеалу и не бросался в стороны, го­няясь за обманчивыми миражами.

18*

Сделаем еще одно сопоставление этика с эстети­ком. Самым главным и самым существенным отли­чием этика от эстетика является ясное самосознание первого, обусловливающее твердость и определен­ность его жизненных основ, тогда как жизнь второго является каким-то беспочвенным витанием в прост­ранстве. Этик прозрел свою собственную сущность, познал себя самого, осветил своим сознанием всю ■свою конкретность и поэтому властен уже подавить

в себе брожение неопределенных мыслей, не позво­лит себе увлекаться мечтами; этик уже не является самому себе, каким-то калейдоскопом, постоянно ме­няющем свои формы,—он знает себя. Выражение «познай себя самого» повторялось и повторяется без конца, и в познании себя самого привыкли видеть цель всех стремлений человеческих. Познание себя самого может, однако, служить целью лишь в том случае, если оно же является и исходным пунктом. Этическое познание себя самого не эстетическое са­мосозерцание, управляемое законами необходимос­ти, или видящее во всем необходимость, но свобод­ное размышление над самим собой, самоанализ, яв­ляющийся, результатом свободной внутренней (ду­шевной) деятельности человека. Поэтому я с умыс­лом употребил выражение «выбрать себя самого» вместо «познать себя самого». Познание себя самого не есть еще венец душевной деятельности этика, но лишь плодотворное начало, создающее затем ис­тинного человека. Если бы я хотел блеснуть остро­умием, я мог бы сказать здесь, что индивидуум по­знает себя, как Адам — по Писанию — познал Еву; от этого сношения с самим собой индивидуум стано­вится беременным самим же собой и затем самого же себя рождает. Лишь из себя самого может чело­век почерпнуть познание себя самого. Познавая себя самого, индивидуум познает свое «я», являющееся в одно и то же время и его действительным и его иде­альным «я»: это «я» находится и вне его, как образ, который он стремится воплотить в себя, и в то же время в нем самом, так как это «я» — он сам. От­сюда та двойственность этической жизни, выражаю­щаяся в том, что индивидуум имеет себя самого и в самом себе и вне себя. Итак, идеальное «я» не есть действительное «я» — оно лишь прообраз, который сначала стоит как бы вне, впереди человека, по ме­ре же того, как последний сам становится его во­площением, все более и более бледнеет и стушевы­вается, пока наконец не ляжет позади человека, как увядшая возможность. Вырцу&аясь аллегорически,' идеальное «я»?можно сравнить с тенью человека: ут­ром тень бежит перед человеком, в полдень идет поч­ти незаметно рядом с ним, вечером же- ложится пр-зади него. Познав себя самого и выбрав себя самого,

индивидуум может приступить к воплощению в себе своего идеального «я» причем, однако, должен твердо помнить, что это «я» находится — как уже сказано выше — в нем же самом; стоит индивидууму забыть об этом — все его стремления и усилия получат абст­рактное направление. Тот, кто при этом стремится скопировать какого-либо другого человека, равно как и тот, кто будет стараться скопировать «нормально­го» человека, будут одинаково, хотя и каждый по-своему неестественны.

Эстетик смотрит на себя, как на известную конк­ретность, причем различает в ней начала существен­ные и случайные. Различие это, однако, лишь отно­сительное, потому что пока человек живет исключи­тельно эстетической жизнью, вся его личность — плод случайности: если же эстетик тем не менее держится за это различие, то лиь вследствие недостатка энер­гии и твердости духа. Этик, прошедший через горни­ло отчаяния, также различает в сее существенные и случайные элементы, но это различие основывается совершенно на ином принципе: все, что возникло или продолжает существовать в нем, благодаря его сво­бодному выбору своего «я», является в нем сущест­венным, хотя бы и казалось случайным; все же ос­тальное, напротив, случайно, хотя бы и казалось су­щественным. Взгляд же эстетика на существенное и несущественное выражается следующим образом. Положим у него есть талант к рисованию — на этот талант он смотрит, как на случайный дар судьбы; положим затем, что он отличается проницательно­стью и остроусием —на эти качества он смотрит уже, как на свои существенные и неотъемлемые харак­терные черты, без которых он был бы совсем другим человеком. Такой взгляд вполне ошибочен, и вот почему: если человек не смотрит на свои проница­тельность и остроумие с этической точки зрения, т. е. он несет ответственность, то они и не являются в нем существенными началами; да несущественна, а случайна и вся жизнь его, пока он живет только эс­тетически, так что о каком-либо различии — в смыс­ле существования — между основными началами ее не может быть и речи. В жизни этика это различие также до известной степени стерто, но в ином смыс­ле: этик выбирает себя во всей своей конкретности,

т. е. признает за всеми своими качествами и свойст­вами одинаково существенное значение, сознавая, что за все несет одинаковую ответственность. Жиз-неняой задачей «серьезного*¹ эстетика является та­ким образом культивирование своей случайной инди­видуальности во всей ее парадоксальности и непра­вильности; в результате — гримаса, а не человек. Жизненной же задачей этика является воплощение в себе «общечеловеческого». Но воплотить в себе «общечеловеческое» возможно для человека лишь в том случае, еслж он уже имеет в себе «обще­человеческое». «Общечелввеческое» может ведь прекрасно уживаться с индивидуальными спо­собностями данного человека, не уничтожая их, как не уничтожал тернового куста огонь, виденный Мои­сеем. Если же «общечеловеческое» не находилось бы в самом человеке, то для воплощения его в самом себе, человеку не оставалось бы ничего иного, как отрешиться от своей конкретности. И можно найти не мало примеров такого необузданно абстрактного стремления к «общечеловеческому»; так, среди гусси-тов были сектанты, которые, желая приблизиться к идеалу первобытной и — по их мнению — нормальной человеческой жизнн, ходили голыми, как прародите­ли в раю. В наше время также нередко встречаются люди, требующие такого же обнажения — в духов­ном смысле, т. е. отрешения человека от своей кон­кретности, без чего будто бы он не может стать нор­мальным человеком или — воплотить в себе «обще-человеческве». Но это не правда. «Общечеловечес­кое», таящееся в конкретности каждого индивидуума, выступает из нее и затем очищает и просветляет ее, благодаря акту отчаяния. Как в грамматике пример­ным образцом данного спряжения может послужить любой из принадлежащих к нему правильных глаго­лов, а не один тот, который случайно приведен в учебнике, так и любой человек может явить собой образец «общечеловеческого», причем от него не тре­буется отрешения от своей конкретности, но требует­ся лишь просветление, облагорожение ее. Просвет­ляется же и облагораживается она — как уже сказа­но — отчаянием, или выбором.

Теперь ты, конечно, без труда поймешь, что жизнь истинного этика в сущности отражает в себе все те

различные фазисы этического возозрения на жизнь, которые рассмотрены нами в предыдущем по оди­ночке.— Этик развивает в себе и личные добродете­ли, и гражданские и, наконец, религиозные. Если же человек полагает, что можно застыть в каком-нибудь отдельном фазисе, развивать свою личность только в одном направлении, то это — верный признак то­го, что он не совершил этического выбора своего «я», и не вонял ни истинного смысла выделения этого «я» из всего внешнего мира, ни объединения его со всем миром, главое же не понял тождественности этого выделения с объединением.

Человек, сделавший этический выбор своего «я», берет еебя самого во всей своей конкретности, т. ё. с такими-то и такими-то дарованиями, страстями, наклонностями и привычками и поставленным в та-кие-т© и такие-то внешние условия; жизненной же за­дачей его становится он сам: он стремится к облаго-ражению, урегулированию, образованию, всесторон­нему развитию своего «я», иначе говоря — к равно­весию и гармонии души, являющимся плодом лично­го самоусовершенствования. Жизненной целью тако­го человека становится также он сам, его собствен­ное «я», но не произвольное или случайное, а опре­деленное, обусловливаемое его собственным выбо­ром, сделавшим его жизненной задачей — его самого во всей его конкретности. Целью истинного этика является таким образом, не одно его личное, но и социальное и гражданское «я». Не выбрав же себя во всей своей конкретности, во всей своей неразрыв­ной связи с прошедшим и будущим, индивидуум ни­когда и не воплотит в себе «общечеловеческого». Ес­ли он думает, что должен прежде всего превратить­ся в первобытного человека и тогда уже только на­чать стремиться к идеалу, то он на всю жизнь оста­нется только искателем приключений. Если же он поймет, что, не выбрав исходным пунктом своего стремления своей же конкретности, ему не удастся и начать стремиться, а не начав, не удастся и довести этого стремления до конца, то он сразу выберет се­бя в своей неразрывной связи со всем прошедшим и будущим, и личная жизнь его незаметно сольется "с жизнью гражданина и наоборот. Личная жизнь са­ма по себе отчуждает индивидуума от людей и по-

этому несовершенна:очищает и облагораживает ее лишь гражданское самосознание человека. Итак, лич­ность является абсолютом, имеющим свою жизнен­ную цель и- задачу в самом себе. Такое определение куда проще и содержательнее ходячего определения человеческой жизни, согласно которому задачей этой является исполнение долга. Последнее определение подает повод к различным недоумениям, сомнениям и возражениям. Одно из главных сомнений вызыва­ется мыслью о неустойчивости понятия «долг» и из­менчивости самих законов, т. е. касается ближе все­го постоянных колебаний в области определения гражданских добродетелей. Сомнения этого могло бы, однако, и не возникать, если бы сомневающиеся помнили, что колебаниям этим подвергаются по пре­имуществу определения положительного, но не отри­цательного характера, остающиеся неизменными. Другое сомнение затрагивает самую возможность ис­полнения человека долга. Долг — говорят сомневаю­щиеся— понятие общее, каким же образом приуро­чить его к каждому отдельному человеку в частнос­ти? Вот это то последнее сомнение особенно сильно и говорит в пользу вышеприведенного определения человеческой личности: личность — абсолют, имею­щий свою жизненную цель н задачу в самом себе, и надо поэтому поговорить об этом определении по подробнее. Любопытно, что он выдвигается уже са­мым языком или манерой людей выражаться; так, например, никогда не говорят: «он исполняет долг» но всегда: «он исполняет свой долг», говорят: «я исполняю мой долг, а ты исполняй твой долг». Этим доказывается, что индивидуум настолько же олицетворяет собой «общечеловеческое» насколько и индивидуальное. Долг — понятие общее, как требо­вание же применяется к отдельному человеку, чего не могло бы быть, не олицетворяй собой каждый че­ловек «общечеловеческого». С другой стороны долг, как требование, применяемое к отдельному челове­ку, является понятием частным, и в то же время по самому существу своему остается понятием общим. Вот тут-то и проявляется высшее значение человечес­кой личности. Она не стоит вне закона, но и не сама предписывает себе законы: долг сохраняет свое опре­деление, но личность воссоединяет в себе, «общече-

ловеческое» и «индивидуальное». Все это настолько ясно, что может быть понятным даже ребенку. Чело­век может таким образом, исполнять долг, и все-таки не исполнить своего долга и, наоборот, может ис­полнять свой долг и все-таки не исполнить долга вообще. Мучить себя впоследствие этого сомнениями, однако, никому не следует: различие между добром и злом ведь по-прежнему существует, ответственность и долг, следовательно, также, и хотя человек не всег­да может сказать в чем именно долг другого чело­века, зато он всегда может сказать в чем сто собст­венный долг; между тем и это было бы невозможно, если бы личность не была объединением общечелове­ческого и индивидуального. Некоторые предполагают устранить сомнения тем, что придают долгу какое-то внешнее, определенное и неизменное значение, но это одно недоразумение: сомнение ведь касается не внеш­них отношений человека, но внутренних, отношений его к «общечеловеческому». Как отдельный индиви­дуум, человек не олицетворяет в себе всего челове­чества, и требовать от него этого было бы абсурдом; если же человеку удастся олицетворить собой «обще­человеческое», то он является в одно и то же время и «общечеловеком» и индивидуальностью, а в таком случае долг, с его диалектическим значением, лежит з нем самом. Подобное положение нисколько не дис­кредитирует этического мировоззрения, а, напротив, еще подтверждает его значение, тогда как, отвергнув это положение, приходится считать абстрактным и самое личность, и ее отношение к долгу, и даже бес­смерти ее. Не уничтожается упомянутым положением и различие между добром и злом: сильно сомне­ваюсь, что найдется кто-нибудь, кто стал бы утвеж-дать, что долг человека делать зло. Правда, нахо­дятся люди, которые делают зло, но это дело дру­гое,— они ведь все-таки стараются уверить и себя и других, что поступают хорошо. Нельзя, разумеется, оставаться в таком заблуждении вечно, если же лю­ди и продолжают намеренно закрывать глаза на свое положение, то потому лишь, что сами себе враги.

Дата добавления: 2015-05-08